Поселение раскинулось по низовому берегу неширокой извилистой речки. Ябгу Кандих, в отличие от большинства гузов-кочевников, жил оседло. Рядом с ним в своих юртах селились его кударкины[48], сюбаши[49], старейшины. Поодаль – люд победнее и попроще. Все важные дела решались на советах старейшин, а слово самого ничтожного значило много. Степь здесь была зеленее, а воздух свежее. На расстоянии взгляда расстелились тут пастбища овец и верблюдов. Зеленые пашни радовали глаз. Слышалось ржание коней. Везде кипела жизнь.
Богато убранная юрта, в которой ябгу Кандих принимал росских гостей, по всему пространству пола была устлана овечьими шкурами и циновками. От этого, как казалось Святославу, здесь было нестерпимо душно. Русы то и дело отирали пот с обветренных загорелых лбов. Ябгу и его толмач, казалось, не замечали ни жары, ни того, как выжимала она из их гостей крупную испарину.
Кандих как гостеприимный хозяин предлагал нибид[50], от которого кружилась голова и путались мысли. Но не затем пришел сюда Святослав, чтоб в праздных беседах растрачивать драгоценное время. И без того вся жизнь его была меряна походами да привалами, а уж теперь, когда столь великое дело затеял, и подавно не след голову дурманить. Переглядываются Святослав с Любояром. Нельзя обидеть ябгу, но и свою выгоду соблюсти тоже не замешкать бы.
Многое роднило русов с торками. И Кандих, и Святослав – оба слыли противниками ислама, оба настороженно относились к Хорезму, а на Хазарию у каждого свой был погляд. Перекликались желания и русичей, и торков. Оба чаяли Хазарии слабости. Для того и пришел русский князь в становище Кандиха, чтобы звучавшие в унисон с его желаниями подголоски торков выковать сильным единым голосом. Как мог убеждал росский князь торкского ябгу быть пособником в его деле, не дать Хазарии принять помощь Хорезма, чтоб не пришлось им, торкам, теснить земли свои, а то и подчиниться хазарам. Кандих и сам ясно понимал, эта угроза будет висеть над ним и без союза Хорезма с Хазарией, ибо та все еще сильна пошлинами, что налагает она на торговцев, провозящих через ее земли многие товары. Кандих понимал и то, что ссориться ему с Хазарией тоже очень опасно. Ябгу оттягивал ответ. Он приказал рабу наполнить деревянные пиалы росов нибидом, осыпая Святослава очередной порцией любезностей.
– Я не властен дать ответ сейчас, – потягивая напиток, негромко произнес правитель гузов. – Кроме меня есть старейшины. И только их совет даст окончательный ответ. Если князь желает, совет соберется завтра в полдень.
– Часть добычи будет твоей, Кандих, – все настойчивее склонял ябгу на свою сторону Святослав.
В глазах Кандиха блеснули едва заметные алчные искры, но они вспыхнули лишь на миг и погасли под лукавым прищуром торка. Ни с чем вернулись в свою юрту росичи. Все думы их стекались в одно русло – как склонить торков на свою сторону? Видно, не одну ночку предстояло заночевать им в становище ябгу.
Святослав нервно мерил шагами душное пространство юрты. Времени ждать у князя не оставалось. Много дел предстояло выправить перед трудным походом, не один раз выиграть в уме решающую битву, из которой он, Святослав, обязан выйти победителем.
Князь по привычке сунул руку в широкий карман рубахи. Что-то твердое царапнуло кожу. Медальон! Тот самый медальон, что подарил ему торок! Как он мог о нем запамятовать?! Святослав крутил в руках обломок золотой безделушки, что-то быстро просчитывая в голове. Мелочь, но она должна была очень помочь росичам.
– Любояр, помнишь, что говорил торок? – воскликнул обрадованный князь. – Эта пустяковина поможет нам. Прикажи одному из дружинников, самому надежному, чтобы нашел этого, как его… Ибузира, кажется. Да пусть приведет его сюда хоть хитростью, хоть обманом. Нам не стоит ходить к торкам, дабы не навлечь на себя лишнее внимание.
Совсем недолго пришлось томиться князю с его верным полководцем ожиданием. Войлок перед входом откинулся, и в юрту вместе с жарким воздухом степи вошел невысокий щуплый человек с длинной, но редкой седой бородой, в старом потертом халате.
Святослав пригласил Ибузира расположиться рядом с ним и Любояром на застеленном шкурами полу юрты. Ибузир был взволнован. Он говорил сбивчиво, путая слова, так, что толмач с трудом переводил его речь. Из его рассказа росы поняли – Ибузир жизнью обязан Кариму. Некогда два совсем юных торка служили у хазар наемными арсиями. Услышав это, князь с полководцем переглянулись.
