Ушла в винтаж полностью

– Я знаю, что из него правду не выбить, поэтому спрашиваю тебя: почему ты порвала с моим кузеном?

Слова застревают в горле. Такого вопроса я не ожидала. Вообще весь этот разговор для меня полная неожиданность.

– Откуда ты знаешь, что это я с ним порвала?

– Пятиминутный разговор с тобой в разы интереснее и содержательнее, чем целая жизнь общения с Джереми. Так что либо ты наконец очнулась, либо он сделал какую-то глупость.

Дверь номер два.

– Увидимся на встрече группы поддержки, Оливер.

Я разворачиваюсь и ухожу. Пять минут чего? Я просто была сама собой. Раньше он никогда меня не замечал, не заговаривал со мной. Нельзя же вот так расхаживать, смеясь необычным смехом и отвешивая комплименты людям, которых не знаешь. Я поворачиваюсь, чтобы сказать ему об этом, внести ясность, так сказать, но Оливер уже ушел: вернулся к Блейку, ученическому совету и молотку правды.

В шесть двадцать утра в среду папа высаживает меня на парковке Рыболовного пирса. Бабушка уже сидит там на скамейке, четвертой справа. Я сажусь рядом, она молча вынимает из бумажного пакета пончик и протягивает мне. Она купила их в нашей любимой кондитерской в Ньюпорте. У меня сегодня день здорового питания, но нашу с бабушкой традицию нарушать нельзя. У бабушки над верхней губой усики из сахарной пудры.

– Ты в размышлениях? – шепотом спрашивает бабушка.

Я киваю, и мы устремляем взгляды навстречу многообещающему утру. Бабушка всегда говорила, что рассвет может дать ответы на все вопросы. Поэтому эти сессии мы с ней называем «размышлениями». Когда раньше я оставалась у бабушки ночевать, она на заре вытаскивала меня из постели и вела на заднее крыльцо таунхауса на холме Телеграф-Хилл в Сан-Франциско, где она жила до Сан-Луис-Обиспо. Сначала она подкидывала мне пищу для размышлений, например: «Кем ты хочешь стать, Мэллори?» или «Если бы ты могла полететь куда угодно, куда бы ты отправилась?». А когда я подросла, бабушка начала предоставлять мне самой определять ход мыслей, и в эти минуты я задавала себе вопросы, которые никогда не решилась бы задать в повседневной жизни.

Однако сегодня мне никак не сосредоточиться на чистых «размышлениях». Мне необходимо пройти через все сомнения и терзания, от «Почему Джереми так со мной поступил?» и «Смогу ли я когда-нибудь снова полюбить?» до списка и его значения в моей жизни. После двух пончиков мне наконец удается сформулировать, чего я жду от Списка – понимания. Не знаю, пойму ли я, что случилось с Джереми или кем была моя бабушка. Но если у меня получится ответить хотя бы на один из двух вопросов, это уже будет победа.

Встает солнце, и облака протягивают утру свои нежные розовые руки. Восход – это тот стоп-кадр, который мы принимаем как должное, он случается каждый день и изображен где только можно. Но сейчас, сидя рядом с бабушкой, облизывая сахар с губ и прокручивая в голове миллион мыслей, я точно знаю, что этот орошенный утренней зарей момент имеет огромное значение.

Какой-то рыбак ставит ведро на серые от ветра и воды доски, кладет удочку и открывает ящик со снастями. Бабушка отряхивает крошки и расправляет свою юбку в богемном стиле.

– Спасибо, что присоединилась. Давненько я не предавалась настоящим «размышлениям».

Насколько бы бабушка в свою бытность Очень Важной Персоной ни была занята, она всегда находила время дать нам с Джинни почувствовать себя особенными. Кроме, пожалуй, пары последних лет – с тех пор как не стало дедушки, бабушкины мечты, казалось, безвозвратно ушли вместе с ним. А этот пансионат, похоже, ее новая мечта, и, хотя она теперь видится с нами не так часто, как прежде, я не могу сказать, что она от нас отдалилась.

– Сегодня мне это было нужно как никогда, бабушка. Спасибо.

– На то есть особая причина? – спрашивает она. Небо теперь синее-синее. Солнце освещает обеспокоенные морщинки вокруг ее глаз. – Когда вы с Джинни навещали меня на днях, мне показалось, будто что-то не так. И дело не только в платье для школьного бала. Если захочешь поговорить – я всегда рядом.