Для многих подобных Мадлен это была надежда на то, что они найдут в себе силы и способности выйти в жизнь, возможно, даже лучшую, чем они когда-либо себе представляли.
Например, сестра Агнес, заправлявшая мастерской по пошиву блузок, расположенной в безукоризненно чистом, но похожем на сарай мрачном помещении, где стояли сотни швейных машинок, была из тех, кто прожил не очень счастливую жизнь.
Вернувшись в восемнадцать лет после смерти отца из монастыря, где училась вдали от атмосферы дома, которую сам отец называл нездоровой, она увидела мать, светскую даму, ведущую такой образ жизни, который дочь едва ли могла понять, не говоря уж о том, чтобы принять. Испорченность, лживость и эгоистичная праздность быстро стали ей отвратительны, как стали отвратительны улицы для Мадлен.
Разочаровавшись, она очень скоро почувствовала, что не может выносить подобную жизнь, и, убежав из дому, сначала пыталась устроиться в мире, предлагавшем скудный заработок и бедное существование тем, кто не способен на грубые и подчас бесстыдные действия, затем, измученная мытарствами, вернулась в монастырь, где ее учили, и попросила там служения. Тамошняя жизнь ей показалась слишком простой после выпавших на ее долю суровых трудностей, и она попросила, чтобы ее перевели в общину Доброго Пастыря. Просьбу ее удовлетворили, и в этом заведении она впервые увидела обязанности и возможности, соответствовавшие ее идеалам.
Вот и у матери-настоятельницы, сестры Бертона, которая часто заходила в комнаты и расспрашивала о прежней жизни обитательниц, была схожая судьба, только более печальная. Будучи дочерью обувщика, она стала свидетельницей разорения отца, смерти матери от чахотки, пьянства и гульбы любимого брата, который тоже заболел и умер. Смерть отца, которому она посвятила столько лет, и крах собственных надежд на истинную любовь повергли ее в печаль. Она захотела постричься в монахини в надежде, что жизнь в обители станет полезной, чего бы она вряд ли добилась за пределами общины.
Она находила огромное утешение в том, что можно что-то или кого-то полюбить, и отраду оттого, что благодаря ее стараниям чьи-то жизни смогли встать на лучшую стезю. С этими мыслями она ежедневно вставала и работала, отдавая всю себя тем несчастным, вверенным ее попечению, обходя тесные клетушки, следя за тем, чтобы обязанности их были не слишком тяжелыми, чтобы надежды и чаяния, где они еще оставались, не были обмануты.
Поначалу Мадлен казался странным и непривычным строгий вид монахинь, а также надетый на нее серый бумажный передник, темно-серое шерстяное платье, простые грубые башмаки. Подъем в половине седьмого утра, служба, потом завтрак в восемь, работа с половины девятого до половины первого, обед в половине первого и ужин в шесть, молитва в половине пятого, простые игры с другими девушками с пяти до шести и с семи до девяти, затем звучал звонок к отбою, и надо было уходить в общую спальню с маленькими белыми железными кроватями в несколько рядов, освещенную небольшими свечами или лампадками под образами. Все это походило на какую-то кару, наказание, еще более тягостное оттого, что это странным образом помыкало ею, чего она не искала в жизни и что не сразу приняла.
К тому же Мадлен не покидала мысль, что ей суждено еще более суровое наказание, которое может постигнуть ее из-за каких-нибудь неизбежных ошибок. Жизнь всегда так с ней обходилась. Но здесь, в монастыре, со временем оказалось, что не все так плохо.
Большая швейная мастерская с сотней машинок и высокими окнами, откуда открывался безотрадный вид на лежавшие к югу угольные склады и реку с суденышками, стала казаться Мадлен не такой уж и мрачной. Чистые светлые окна, натертые самими исправницами до блеска полы и стены, монахини, не брезговавшие их работой, и одеяния сестер, их отороченные белым чепцы, черные платья и позвякивающие четки, их тихие шаги и негромкие разговоры – все это производило на Мадлен огромное впечатление.
Ее никто никогда не ругал, если она с первого раза не все понимала, ей лишь медленно и терпеливо объясняли самые простые вещи, сами по себе нетрудные. Кроме обычной работы, надо было ходить строем, скрестив руки на груди и подняв голову, стоять на коленях во время службы и при вознесении молитв до и после еды, при подъеме и перед отбоем, при благовесте утром, в полдень и вечером. Это не было притеснением и вскоре даже начало ей нравиться.
Обитавшие вместе с ней девушки сперва держались замкнуто, молчаливо и холодно, погруженные в свой мир прошлых событий, связей и отношений. Однако оказавшись бок о бок за работой, за столом, на молитве, на отдыхе, они не могли понемногу не завязать нечто похожее на дружбу, приведшую в итоге к доверительным разговорам.
Молодая девушка по имени Виола Петтерс, сидевшая справа от Мадлен в швейной мастерской, бойкая и веселая хрупкая блондинка, хоть и перенесла много того, что можно назвать невзгодами, но все же сохранила интерес к жизни.
