Вот такие или похожие отговорки в ответ на его попытки уговорить ее остаться попозже или пригласить в поездку в таинственный и манящий лодочный клуб на реке Литл-Шарк почти в семи милях от города, где, как он бойко рассказывал, можно было потанцевать, поплавать, покататься на лодках, послушать музыку и вообще вволю повеселиться. Но, как выяснила Ида, которая раньше никуда не ездила, это займет слишком много времени – с утра до полуночи субботы, а то и позже, – в то время как отец наказал, что ей нужно возвращаться под родительский кров не позже половины двенадцатого.
– Ну так ты что, вообще не хочешь развлекаться? Вот это да! Отец ничего тебе не разрешает, а ты и слушаешься. Посмотри на других ребят и девчонок. Никто из них не зашуган, как ты. К тому же что в этом плохого? Предположим, ты не вернешься вовремя, и что? Разве нельзя сказать, что машина сломалась? Что он на это скажет? В дороге все может случиться. Да кто вообще сейчас является домой минута в минуту?
Но Ида нервничала и отказывалась, и Гауптвангер, раззадоренный этим сопротивлением, решил подчинить ее своей воле и в то же время перехитрить ее отца.
А потом романтические летние вечера – зажигательные, с поцелуями, поцелуями и поцелуями под сенью деревьев в парке у озера Кинг-Лейк или в маленькой лодочке, приставшей к берегу у самых корней деревьев. Впечатлительная и порывистая Ида, в то же время сдержанная и неопытная, все больше и больше подпадала под чары юности, лета и любви. Как прекрасен был ее рыцарь! Его одежда, его уверенные и смелые движения! А он, постоянно болтая о том о сем, все время замечал, что если бы она и вправду любила, то ничего бы не боялась. Что им были бы любые преграды? Им открыты все удовольствия мира. И наконец, все там же, на озере, когда она лежала в его объятиях, Эдвард позволил себе такие вольности, о каких она раньше и думать не могла. Она вскочила и потребовала грести к берегу, на что он лишь рассмеялся.
Ой, да что он такого ужасного сделал? Она все-таки любит его или нет? Да или нет? Тогда к чему вся эта застенчивость? Зачем плакать? Ой, ладно, если она так к этому относится.
Пристав к берегу, он быстро зашагал прочь, веселый и самодовольный. А она, одинокая и страдающая от того, что в одночасье изгнана из рая, тихо пробралась домой, проскользнула к себе в комнату, бросилась лицом на подушку и стала в ужасе думать, какой ужасной опасности она подверглась. И все же у нее перед глазами стоял великолепный Гауптвангер. Она снова и снова видела его лицо, руки, волосы. Вспоминала его настойчивость. Его поцелуи. Она сомневалась, разумно ли себя повела, и разозлилась. И на следующий день она потащилась в отцовскую лавку, только чтобы ждать и воображать себе, что он не такой порочный, как кажется… что он не мог заранее подумать о том, что позволил себе с ней, что он был просто одержим и околдован страстью, как и она.
Ах, любовь, любовь! Эдвард! Эдвард! Эдвард! О, он не оставит ее, не сможет расстаться с ней! Она должна его увидеть… дать возможность объясниться. Надо заставить его поверить, что она так сдержанна не оттого, что не любит его, а потому, что боится всего на свете, а больше всего отца, который все время держал ее взаперти.
А сам Гауптвангер, несмотря на свою самонадеянность и опытность, теперь нервничал, не слишком ли поторопился. Но ведь какая красотка! Как манит! Он не может ее вот так просто упустить. До чего же было приятно и чудесно так влюбить ее в себя! Может, еще поднажать, кто знает? Встав на видном месте на углу Уоррен-авеню и Хай-стрит, где она обязательно вечером проходит домой, он делал вид, что не замечает ее. А Ида, тоскующая и бледная от страданий, хорошо видела его, проходя мимо в понедельник вечером, во вторник… Хуже того, она видела, как в среду вечером он проходил мимо их лавки, но даже не взглянул в ее сторону. На следующий день она дала посыльному-негритенку из их лавки записку, чтобы тот передал ее Эдварду на углу в семь вечера, где он наверняка будет.
И чуть позже Эдвард небрежным и покровительственным жестом взял записку у мальчишки и прочел ее. Значит, ей пришлось ему написать, так? Ох уж эти женщины! И все-таки в нем явно что-то шевельнулось, когда он прочитал:
«Эдвард, дорогой, почему ты так жесток со мной? Как ты можешь? Я так тебя люблю! Ты ведь неправду сказал, да? Скажи мне, что нет. Я тоже не хотела ничего сказать. Прошу тебя, зайди к нам в восемь. Я хочу тебя видеть!»
И Эдвард Гауптвангер, торжествуя, сказал посыльному в присутствии четырех своих приятелей:
– Ой, ну ладно. Передай, что попозже загляну.
Ближе к восьми часам он зашагал к дому Цобелей. Один из приятелей заметил:
– Видели? Эта недотрога Цобель уже за ним бегает. Записки ему пишет. Видели, парнишка ее принес? Ну не ловко, а?
А остальные завистливо и пренебрежительно сказали:
– Видели.
И вот еще свидание в июньский вечер под деревьями в парке Кинг-Лейк.
– О, дорогой, как ты мог со мной так обойтись, как ты мог? Милый, милый, дорогой!
Он ответил:
