Итог: с миссис Дэвис немедленно сняли все обвинения, но против миссис Стил таковых не выдвинули. По мнению окружной прокуратуры и газет, наиболее точно отражавших мнение общественности, она и без того достаточно настрадалась. К тому же настрой местного населения попросту не позволил бы прокурору привлечь бедняжку к ответственности. Ее сломленность и покаянное признание оказали такое действие на горожан, что отныне и навсегда они заняли сторону миссис Стил, как еще совсем недавно готовы были встать на защиту миссис Дэвис. Ведь теперь было доподлинно доказано, что именно миссис Стил, а не миссис Дэвис оказалась настолько эмоционально измотана, что была готова – и даже предприняла попытку – принести на алтарь любви кровавую жертву, погубив не только себя, но и свою соперницу. Как бы то ни было, именно кровавое жертвоприношение или, если хотите, сама мысль о чем-то подобном лежала в основе общественных настроений, заставляя местное население сочувствовать той, что была исполнена решимости убить во имя любви.
Но не думайте, что история на том и закончилась. Как бы не так. Было в ней кое-что еще, причем весьма любопытное, на что я хочу обратить ваше внимание. Как я уже сказал, все газеты отнеслись к миссис Стил весьма благосклонно – это действительно так, – как и авторы слезливых историй, эти неподкупные барометры общественного мнения. Они на разные лады расхваливали миссис Стил, воспевая ее преданность, ее невыносимое безгласное горе, трагизм ее ситуации и намерение принести себя в жертву. Она буквально стала любимицей всех этих журнальных псевдоаналитиков.
Что же до миссис Дэвис, то в ее адрес не было высказано ни единого слова сочувствия, не говоря уже о похвалах или понимании. Хотите верьте, хотите нет, но о ней больше не упоминали, позволив ей вновь кануть в пучину безвестности. Отныне ее словно никогда и не существовало. Кажется, она на несколько недель вернулась в дом, в котором жила раньше, а потом и вовсе исчезла из поля зрения.
Однако вернемся к Стилу. Ведь существовала и третья, весьма примечательная составляющая этой истории. После того как миссис Дэвис была полностью оправдана и бесшумно удалилась со сцены, как, вы думаете, он отнесся или должен был отнестись к происходящему? Куда бы отправился? Что бы предпринял? Какую бы позицию занял? Заявил бы, что вновь предан жене? Или предан миссис Дэвис? Или же заявил бы о своем разочаровании и безразличии ко всему? Я был немало озадачен, хотя считал себя человеком совершенно посторонним, которому не было никакого дела ни до Стила, ни до разворачивавшейся в его жизни драмы, если, конечно, не принимать во внимание общей озабоченности подобными вещами, имеющими важное значение для интимной и общественной сторон нашей жизни. Признаться, озадачен был не только я. Происходящее сбивало с толку и остальных, особенно тех, кто имел отношение к газетам в этом городе: авторов передовиц, редакторов отделов городских новостей, заведующих редакциями, следивших за постоянно меняющейся чередой событий и не знающих при этом, что обо всем этом думать, и, я бы сказал, не способных выбрать какую-то определенную линию поведения. Допуская, что Стил состоял в сговоре с миссис Дэвис с целью избавиться от жены, все эти люди были в равной степени готовы как вздернуть его на виселице, так и полностью оправдать. Теперь, когда выяснилось, что он не имел никакого отношения к попытке отравления и повинен лишь в супружеской неверности, из-за которой его жена была очень несчастна в браке и желала умереть, газетная братия готова была оказать ему снисхождение. В конце концов, его жена ведь не умерла. Да и миссис Дэвис понесла наказание. Можно, конечно, говорить что угодно, но, внимательно взглянув на миссис Стил и миссис Дэвис – пусть не с духовной, но хотя бы с материальной точки зрения, – как бы поступили вы?
Как бы то ни было, разговоры о Стиле в редакциях газет не умолкали. Некоторые из редакторов отделов городских новостей и заведующих редакциями наконец задались вопросом: что делать со Стилом и стоит ли вообще с ним что-то делать? Как с ним быть теперь, когда все неприятности позади? Продолжать подвергать его гонениям? А смысл? К тому же это нечестно, никому не сулит выгоды, да и вообще того не стоит. И теперь, когда гроза миновала, нельзя ли что-нибудь для него сделать? В конце концов, он весьма уважаемый репортер и всегда был в хороших отношениях с коллегами. Почему бы не принять его обратно? А если нет, то как теперь станут относиться к нему его друзья? Разорвут с ним отношения, постараются забыть, или что? Собирается ли он остаться в Г. и бороться за место под солнцем или предпочтет уехать? Но если он уедет или останется, то с кем именно? Этакое полублагожелательное, полуэгоистичное любопытство.
