Вдалеке, как и прежде, виднелось темно-желтое здание школы, примостившееся на холме, и широкая, покрытая асфальтом Эджвуд-авеню, ведущая к старому многоквартирному дому в пять этажей – единственному во всей округе и финансово несостоятельному, – где они с Мари сняли свою убогую крошечную квартирку. Да, и этот дом, и многое другое осталось на своих местах: огромные дубы перед домом старика Харгота; маленький красный, а теперь изрядно проржавевший флюгер над его каретным сараем; высокая романтичная башня епископальной церкви Святого Георгия, там далеко, к западу от реки; рангоуты и мачты судов, все еще ненадолго заходивших в местные доки. И все же представшая его взору картина пробуждала и мрачные воспоминания, хотя поначалу казалось, что все вокруг окутывала идиллическая безмятежность. Ибо вслед за царившими здесь миром и благоденствием вскоре пришли горечь и духовное опустошение.
Как же хорошо он помнил, например, тот день двадцать четыре года назад, когда они с Мари прошли по этому мосту почти рука об руку и поднялись вверх по Эджвуд-авеню. Первое время они были так счастливы, лелея скромные мечты о прекрасном будущем, а теперь… Теперь нанятый им частный сыщик сообщил ему все, что удалось узнать о Мари, ее матери и их маленьком мирке, в котором они жили после его отъезда. Судя по всему, они много страдали, и все из-за него. Но ему почему-то не хотелось сейчас об этом думать. Ведь он приехал сюда сегодня совсем не для этого, а для того, чтобы вновь увидеть старые места, вновь помечтать о прежних, лучших, самых первых днях.
Он пересек мост и двинулся дальше по старой дороге, в прежние времена вымощенной булыжником, чтобы по ней могли проезжать телеги, и свернул на Эджвуд-авеню, идущую вдоль череды полузагородных домов, которых он так страшился прежде, ведь на фоне их кричащих о благополучии фасадов, широких лужаек, цветников и посыпанных гравием дорожек жизнь, которую вынуждены были вести они с Мари, казалась еще более убогой и беспросветной. Да, именно здесь находился дом Гейтвуда, процветавшего в те времена дантиста, с кабинетом в центре города. С ним соседствовал особняк доктора Ньютона, к помощи которого ему пришлось обратиться, когда Питер и Фрэнк заболели в последний раз, а также дома аптекаря Темпла и бакалейщика Стаутмейера, которым он остался должен. К слову сказать, Ньютону он тоже задолжал, хотя впоследствии сполна выплатил все свои долги. Теперь на домах Гейтвуда и Ньютона не видно никаких табличек с именами. И от аптеки Темпла тоже не осталось следа. Но бакалейный магазин Стаутмейера стоит на прежнем месте. Как и мясника Бухшпиля. Неужели он все еще жив и в витрине виднеются очертания его дородной, хоть и сгорбленной от старости фигуры? Булочная Ортмана тоже ни капли не изменилась, зато на месте деревенской школы, что располагалась через дорогу, теперь возвышается здание средней школы 261. А прямо напротив нее, чуть вдалеке – узкий пятиэтажный дом, словно оказавшийся здесь по какой-то нелепой случайности. Это сооружение из серовато-белого кирпича построили здесь явно по ошибке, полагая, что город будет разрастаться в этом направлении. Вот там, на пятом этаже, они с Мари и нашли наконец крошечную квартирку, состоявшую из трех комнат и ванной, достаточно дешевую для быстро растущего города и вполне им по средствам. Какие воспоминания пробудил один лишь вид этого здания! Где теперь все те люди, что сновали тут и там в те дни, когда они с Мари жили здесь: мальчики и девочки, взрослые мужчины и женщины – их соседи? Поначалу все было так чудесно. Мари готовила ужин, а он возвращался с работы ровно в семь и иногда насвистывал по дороге домой! Он не всегда был несчастлив, даже здесь.
Да, все осталось таким же, как и в былые времена, когда он еще жил здесь: и этот дом, и школа. Даже вывеска «Сдается» в окне квартиры четырьмя пролетами выше совсем как та, что он увидел теплым октябрьским днем, когда они с Мари пришли сюда в поисках жилья.
Но как изменился он сам: располнел, изрядно постарел и поседел. А Мари… она умерла здесь, в этом самом районе, через несколько лет после его отъезда, и они больше ни разу не увиделись, хотя она писала ему такие трогательные письма. Его отъезд, без сомнения, сломил ее духовно и физически – говорить о тщеславии, увы, бессмысленно, ибо вся эта история слишком печальна. Да, все это сотворил с ней он. Простится ли это ему когда-нибудь? Возможно ли, чтобы хоть кто-то – на земле или на небесах – снисходительно взглянул на его ошибки, продиктованные тщеславием и неудовлетворенностью собой? Ведь в последние время он так мучился угрызениями совести. И правда, теперь, когда он так разбогател и достиг успеха, мысли о содеянном окончательно лишили его покоя. Примерно лет пять назад он начал подумывать о том, чтобы как-то загладить свою вину, но оказалось, что Мари больше нет. Бедняжка Мари!
