Но эти стены, такие прочные и крепкие (в этом и состоит преимущество камня перед человеческой плотью) были точно такими же, какими он их оставил, ничуть не изменившись с того самого дня, когда они с Мари переступили порог этой квартирки – веселые и исполненные надежд, – чтобы потом погрузиться на самое дно беспросветного уныния. И он мысленно винил ее – или готов был винить – во всех своих несчастьях и в том, что над их головами сгустилась тьма, словно она могла все это предотвратить!
Какая безжалостность!
Какая невыносимая жестокость!
Какое невежество!
Если бы только она могла увидеть его сейчас, все эти огромные магазины и фабрики, сотни работников, его нынешнюю жену и детей, великолепный новый дом, зная при этом, что он чувствует по отношению к ней! Если бы только он мог позвать ее, поговорить с ней, попросить прощения, все объяснить и как-то загладить свою вину! Но нет, в жизни так не бывает. Двери открываются и закрываются. А запоздалые раскаяния никому не нужны. Ведь они уже ничего не смогут изменить. Он мог бы сейчас с ней поговорить, объяснить психологические аспекты происходящего, объяснить, каким жалким, подавленным и уставшим он был тогда. Но захотела бы она понять, вникнуть, простить? Она так сильно его любила, так много сделала для него, действуя в своей милой смиренной манере. Если бы только она смогла понять, что он попросту не мог поступить иначе, ибо поселившиеся в душе опустошенность, уныние и страстное желание хоть каких-то перемен заставили его убедить себя в том, что он способен лишь на ошибки и обречен на вечные неудачи, хотя успех поджидал его буквально за углом. Если бы только она смогла увидеть, какими незначительными казались ему теперь все его достижения и как много он был бы рад для нее сделать! Если бы… если бы только он мог. Нет-нет, нужно гнать подобные мысли прочь, ведь проку от них никакого. Как и от его приезда сюда и от этой внезапно охватившей его меланхолии.
Но жизнь бывает порой так непредсказуема и так бессознательно жестока. Характер гонит человека вперед, захлопывая и запирая за ним двери, заставляя его нестись вперед, точно загнанное животное, по узкой тропе навстречу своей судьбе. А ведь он мог быть счастлив здесь с Мари и детьми. Так же счастлив, как после своего отъезда из этих мест. Или же, если бы он взял Мари с собой после того, как не стало их малышей, они вполне могли бы обрести счастье вместе. Могли бы! Но нет, нет, в те времена было в нем нечто такое, что не позволило бы ему это сделать. На самом деле он стал жертвой собственных необузданных порывов, мечтаний и страстей, которые со стороны могли бы показаться безумными и лишенными всякого смысла. Он был буквально одержим желанием достичь успеха, отчаянно жаждал занять высокое положение в обществе, которое позволило бы ему высокомерно взирать на всех тех, кто остался внизу. С людьми так бывает. И так случилось с ним. Он вынужден был поступать так, как поступал, иначе терзался бы страшными муками, вопреки всем теориям моралистов, утверждавших обратное. Взгляды и представления, сформировавшиеся в юности, не обязательно проносятся нами сквозь годы и зачастую претерпевают изменения. Именно поэтому он стоял сегодня у моста в столь мрачном и покаянном расположении духа.
Свернув за угол, он направился к боковому входу в старый многоквартирный дом и остановился, ибо там, чуть ниже по улице, почти такой же – хотя и не совсем, – как он ее оставил, возвышался дом старого Эбиджи Харгота – того самого, с голубями, – владельца чугунолитейного завода и пресвитерианца, по сей день живущего здесь, хотя более престижные жилые районы располагалась теперь гораздо дальше, в то время как его со всех сторон окружала бедность, которая наверняка была ему не слишком приятна. В те давние дни они с Мари лишь слышали о паркетных полах, огромных роскошных люстрах, коврах и картинах, украшавших дом, выходивший окнами на широкий газон, спускавшийся прямо на берег реки. А теперь поглядите! Между ним и рекой возник дровяной склад, а на этой стороне газона что-то вроде небольшого цеха или мастерской. В прежние времена Эбиджа держал корову джерсийской породы, щипавшую травку в сени деревьев, и веерохвостых голубей, живших на шиферной крыше его сарая, стоявшего на месте нынешней мастерской. В задней части дома переливалась золотистым сиянием обращенная окнами на восток оранжерея, а внизу, у реки, примостились две пагоды. И где все это теперь? Не осталось ничего. Ну или почти ничего – лишь дом и часть газона. Только кто теперь здесь живет? В прежние дни он и думать не смел, а если и думал, то очень неуверенно и мимолетно, что однажды, много лет спустя, когда станет гораздо старше и печальнее, преследуемый призраками прошлой жизни, сможет вернуться сюда и понять, что обладает гораздо более впечатляющими игрушками, чем те, о которых только мог мечтать старик Харгот при всем его богатстве.
Игрушки…
