А вот здесь, на западной стене, меж двух окон, выходящих на дом Эбиджи Харгота, реку и медленно подбиравшийся к их району город внизу, так и висит незатейливая маленькая картинка – отпечаток с гравюры с изображением морского пейзажа, которым он так восхищался в те давние времена. По случаю купил эту старенькую картинку всего за доллар. В таком доме на берегу залива, как на ней, ему очень хотелось бы поселиться или просто казалось, что хотелось. Ах, эти окна! Более всего им с Мари нравилось то, что севернее, поскольку из него открывался широкий обзор и на запад, и на север. Как часто он стоял перед ним, любуясь то нежным, то унылым, то алеющим закатом над рекой, или в рано сгущавшихся зимних сумерках смотрел на мерцавшие на воде огни или видневшиеся в отдалении дома большого города. Жизнь и впрямь казалась ему тогда беспросветной. Иногда здесь, перед окном, его охватывала невероятная грусть. Он представлялся себе этаким погруженным в раздумья Гамлетом-изобретателем, когда стоял и смотрел на милую речушку, мерцание звезд на отливавшем сталью черном небе, а осенью, когда было еще светло, на холодный красноватый островок облака, плывшего в небе над рекой, гадая, что с ним станется и что уготовила ему судьба! Как же обманчивы подобные воспоминания! Как же бесплодны!
Но здесь все тянулось, и тянулось бесконечно! Его голову переполняли изобретения, изобретения, изобретения и способы их применения в таких областях, которые могли бы принести ему деньги, положение и славу (и впоследствии принесли): например, загадка ионов и электронов, их движения, притяжения и полярности, длины волн и пределов прочности при растяжении, сцепление поверхностей железа, дерева и других материалов. Но, несмотря на столь плодотворную работу мысли, он совершил огромную ошибку, поставив себя в положение человека, которого непременно постигнет неудача, и посему не мог ничего предпринять: лишь мечтал и выполнял обычную повседневную работу – занимался проводкой и изоляцией, составлял электросхемы и тому подобное. Чуть позже, но когда он все еще жил здесь, поскольку после женитьбы постоянно читал, читал, читал, работал и думал, жизнь превратилась в беспорядочную массу противоречивых, но вместе с тем организованных и направленных сил, приводившую его в замешательство, не поддававшуюся ни одному подвластному человеческому разуму объяснению и еще не использовавшуюся в полной мере ни одним, даже самым великим изобретателем, будь то Эдисон, Кельвин или Белл. Все это, как он уже знал тогда и надеялся каким-то образом использовать, было живым, полным силы и даже подверженным так называемой смерти и разложению. Жизнь представляла собой силу, этакую кажущуюся (временами) разумной субстанцию, и, очевидно, нигде не существовало ничего, кроме силы – удивительной, совершенной, нерушимой. (Он размышлял обо всем этом здесь, в этой крошечной комнатке и на крыше дома, где проводил некоторые из своих экспериментов, наблюдая за голубями старика Харгота, резвившимися в небе, шум крыльев которых раздавался порой так близко, что напоминал шелест морского прибоя или шепот мечтаний.)
А те почти неразличимые границы между здоровьем и угасанием, силой и слабостью, равно как и сомнительное постоянство или неизменность вещей, – как много он об этом размышлял в те времена! И, как и все остальные, эти мысли развеялись, словно какая-то нелепая иллюзия, направленная, возможно, на то, чтобы одурачить человека и заставить поверить, будто этот его мир, его физическое и душевное состояние реальны и прочны и являются чем-то гораздо более выдающимся, нежели что-либо во Вселенной, хотя на самом деле это совсем не так, и он не такой – всего лишь тень, иллюзия, ничто… На этой маленькой крыше, сидя в одиночестве по ночам или при свете дня в приятную или пасмурную погоду, по субботам и воскресеньям, если было тепло, и просто потому, что у них не было денег и им попросту было некуда пойти, и, глядя на звезды, огни города, или солнце, отражавшееся в водной речной глади, он размышлял обо всем этом. Здесь пришли к нему все эти мысли – о мимолетности всего сущего, о его ускользающем, переменчивом непостоянстве. Все было живым, и все было ничем, если принимать во внимание кажущуюся реальность вещей. И тем не менее все было всем, по-прежнему поддававшимся разрушению, изменениям и совершенствованию, это все можно было познать каким-то неведомым доселе способом – на это было способно даже такое ничтожное существо, как он сам, изобретатель, – и использовать в качестве укрощенной человеком силы, вот только знать бы, как это сделать. Именно поэтому он и стал великим изобретателем – потому что мыслил подобным образом. Он обуздал силу и использовал ее. Даже он. Он осознал существование как явных, так и скрытых сил, необъятных, бездонных источников мудрости и энергии, хотя подчинил себе лишь ничтожно малую их часть. Но не здесь! Нет-нет. Это случилось позже!
