Но нет. Пока он жил здесь, слишком долго ничего не менялось и не происходило. Дни, недели, месяцы и даже годы проходили без каких-либо видимых перемен. Похоже, природа испытывала какое-то извращенное удовольствие, мучая его, насмехаясь над его мечтами и надеждами. Для Америки наступили тяжелые, губительные времена – целых полтора года настоящей паники, – когда каждый отчаянно цеплялся за свое жалкое место, да и сам он боялся лишиться своего ничтожного дохода и даже не допускал мысли, чтобы попросить о повышении жалованья. В то же время сожаления о несбывшихся мечтах, мысли об ускользающей молодости и связавшем его по рукам и ногам непосильном бремени, коим представлялась ему семья, мучили его все сильнее. Мари же, казалось, все вполне устраивало – во всяком случае, пока он был рядом. Конечно, она страдала и переживала, но больше за него, чем за себя, поскольку ее несказанно пугала его непреходящая тревожность и неудовлетворенность. Что, если он ее бросит? Что, если он с ней несчастен? Ее глаза так часто задавали вопросы, коих она не решалась произнести вслух.
Как-то раз им удалось скопить целых семьдесят долларов, чтобы он мог работать над своими изобретениями, но потом малыш Питер упал с бортика ванны, на который зачем-то решил забраться, и сломал руку. Кость срослась, но от семидесяти долларов не осталось и следа – их пришлось потратить на оплату лечения. Потом слегла мать Мари, и Мари пришлось вернуться в отчий дом, чтобы поддержать отца и брата. А еще у них некоторое время жил ее брат Джордж, поскольку оказался на мели и ему некуда было податься. Да и ему самому как-то раз пришло в голову попытать счастья на новой должности, и посему он уволился из «Интернэшнл электрик», чтобы устроиться в компанию «Уинстон Кастро дженерейтор». Однако, когда он получил расчет на прежнем месте, начальника, обещавшего взять его на работу, уволили (как он выразился, «вышвырнули»), а сменившему его начальнику он оказался не нужен, так что три долгих месяца он просидел без работы и уже готов был, подобно Иову, проклясть Бога и умереть.
А потом – прямо здесь, в этой самой квартире – он, как ему теперь вспомнилось, вдруг взбунтовался и сказал себе, что больше не может этого выносить, что губит собственную жизнь и, даже если это причинит страдания Мари – или даже ее погубит, – должен уехать и сделать хоть что-то, чтобы улучшить свое положение. Тогда он совершенно определенно, раз и навсегда пожалел, что женился и что они совершили огромную глупость, обзаведясь детьми. А еще он отчаянно желал, чтобы Мари не была так от него зависима, и он был волен идти куда вздумается, и делать все, что, как ему казалось, он мог и должен был делать. Неважно где, лишь бы только быть свободным. Да, он желал этого яростно и непокорно, словно прося какие-то высшие силы услышать его мольбы, а потом…
Из всех зим, что были в его жизни, последовавшая за этим оказалась самой мрачной и безрадостной. Его последняя зима с Мари. Казалось, и ему, и Мари, и детям она не принесла ничего, кроме несчастий. Очевидно, живя бок о бок с Мари, он был способен зарабатывать не больше двадцати пяти долларов. Дети росли, а с ними и траты. Мари требовалось многое, и она экономила буквально на всем. Как-то раз она сшила себе пояс для чулок и другие необходимые вещи из его старого нижнего белья. Настолько все было плохо! А однажды, когда он остановился на Чаддс-Бридж, чтобы подумать и помечтать, новая шляпа – разумеется, самая лучшая, ибо старую он заносил до такой степени, что от нее почти ничего не осталось, – слетела с головы и упала в воду. Порыв ветра оказался слишком силен, а его руки были заняты свертками, которые он вынужден был нести домой, и шляпу быстро унесло течением. В те дни он был настолько издерган то одним, то другим, что поначалу даже не разозлился, хотя в последнее время это вошло у него в привычку. Вместо этого он просто стиснул зубы и устало побрел дальше, подгоняемый обжигающим ветром, рискуя простудиться и умереть, хотя в тот момент сказал себе, что теперь ему уже абсолютно все равно. И действительно: какая разница ему самому или кому-то другому, умрет он или нет? Неужели кого-нибудь – будь то Бог или кто-то еще – действительно волнует, что с ним станется? Предположим, он все же умрет. И что? Разве может быть еще хуже? К черту жизнь и самого ее Создателя, эти жестокие порывы ветра, холод, мучительное чувство голода, зависть, страхи и жестокость, созданные для того, чтобы сводить с ума и делать несчастными этих пресмыкающихся, жалких тварей – людей! Нет, действительно, что дал ему Господь или какая-то другая высшая сила? Что сделал Господь для него или его жизни, для его жены и детей?
Вот теперь он действительно пришел в ярость: дерзко, открыто, словно бросая вызов.
