А потом – через несколько недель после того, как он видел огоньки над рекой, и через несколько дней после того, как Мари горько плакала у него на плече, – умер Питер, бедный, очень слабый малыш, а тремя днями позже и Фрэнк. Какие это были страшные часы! Ибо к тому времени его охватили такие странные чувства, такая печаль и ощущение нереальности происходящего, что он не мог ни есть, ни спать, ни плакать, ни работать, ни думать. Он, как и Мари, словно оцепенел от горя и отчаяния. Сейчас, да и тогда тоже, он твердил себе, что не любил детей так сильно, как следовало любить отцу, иначе ни за что не допустил бы тех мыслей, что преследовали его в те дни. И все же тогда, как и теперь, он страдал из-за того, что не дал им той любви, какую должен был дать, и уже не мог этого сделать, разве что в своих воспоминаниях. Он отчетливо помнил, как выглядели мальчики в те последние печальные дни, помнил их измученные маленькие личики и слабые ручонки. Мари была раздавлена, но при этом стала ему дороже, чем когда-либо прежде. Теперь, когда детей не стало, ему начало казаться, будто они пали жертвой его темных мыслей, будто его исполненные злобы и недовольства желания их убили. И тогда его настроение на некоторое время переменилось. Ему так захотелось повернуть время вспять и все изменить, жить с Мари, как и прежде, завести других детей, чтобы они заменили тех, кого она потеряла. Но нет. Очевидно, этому не суждено было сбыться. Никогда. Ибо после смерти малышей те узы, что удерживали их с Мари подле друг друга, заметно ослабли, вместо того чтобы стать крепче, и едва не порвались совсем. Ведь то благоговение, что Мари прежде испытывала перед ним, почти полностью растворилось в той живости, жизнелюбии и интересе ко всему, что излучали эти два болтливых кудрявых малыша. Они были для него обузой, порой ужасно раздражали и высасывали остатки сил, но при этом стали своего рода связующим звеном, привносившим в его отношения с женой чуть больше нежности, вселявшим надежду, помогавшим сохранить хрупкий баланс в семье. Пока они были живы, ему казалось, что, какой бы тяжелой и мрачной ни была его доля, он должен вытерпеть все ради них, ради их растущих интересов, однако с их уходом стало ясно, что изменить прежнюю жизнь очень даже возможно, только вот о том, как это сделать, он пока не смел даже думать или мечтать. Он вполне мог на время уехать и наконец приступить к учебе. Ведь в том, чтобы оставаться здесь, больше не было никакой необходимости, тем более что все вокруг слишком напоминало о пережитых ими страданиях. Возможно, где-то в другом месте, оставшись наедине с собой, он смог бы собраться с мыслями и придумать новый жизненный план. И если он уедет, то их отношения с Мари постепенно наладятся. А она могла бы на время вернуться к родителям в Филадельфию и ждать его возвращения, работая, как и прежде, пока он не будет готов забрать ее к себе. Многочисленные долги подождут до тех пор, пока он не встанет на ноги. А пока будет работать, живя очень скромно и довольствуясь малым, и все те деньги, что удастся скопить, станет отправлять Мари или откладывать на оплату долгов.
Так он себя убеждал.
Однако осуществить все это, конечно же, не удалось. Мари была так убита горем, что оставить ее было очень непросто. Собственно говоря, с того самого апрельского дня, когда он встретил ее, чиня проводку в галантерейном отделе крупного универмага Филадельфии, жизнь Мари оказалась неразрывно связана с его собственной, хотя он сам вовсе не собирался в ней растворяться. Нет. Он отчетливо видел, что без него Мари всегда была, есть и будет никем, в то время как он… он… Словом, уже давно стало ясно, что без нее ему будет гораздо лучше. Во всяком случае, в материальном плане. Но что Мари станет делать, если он будет отсутствовать слишком долго или вообще никогда не вернется? Что с ней станется? Задумывался ли он об этом тогда? О да. Он задумывался и о том, что, оказавшись вдали от этих мест, возможно, не захочет возобновлять отношения, обернувшиеся для него настоящей катастрофой. И Мари, казалось, тоже это почувствовала. И была очень печальна. Правда, тогда он еще не думал обо всем этом настолько открыто. Роившиеся в его голове мысли скорее напоминали ловко ускользавшие тени, таившиеся в отдаленных уголках его сознания и не осмеливавшиеся явить свой облик, хотя позже, когда он благополучно покинул эти места, смело заявили о себе. Только вот в то время, и потом, и даже сейчас он не мог отделаться от ощущения, что, какими бы недостатками ни обладала Мари изначально и сколько бы их ни прибавилось впоследствии, лишь он один был виноват в том, что эти его потаенные мысли возымели такую власть. Ведь если бы он не был настолько глуп, в их с Мари жизни никогда не произошли бы те страшные события. Но сможет ли она жить без него? И захочет ли? Такие вопросы он задавал себе в то время. И отвечал, что ему лучше уехать и попытаться обрести себя в другом мире, чтобы потом вернуться и помочь ей. Так он себя убеждал и мучился от собственных мыслей.
