– Не знаю, я этим не интересуюсь. – Мне ее было по-прежнему не видно, но голос и слова я слышал отчетливо. – Я попросила вас приехать, потому что народ Америки, в особенности женщины Америки, должны знать о том гигантском надувательстве, которое здесь готовят. Три человека обвинили меня в том, будто я получила по почте письмо с ответами на конкурсные задания, но это неправда. Мне сказали, что такие письма получили все финалисты. Я не знаю, так это или нет, но они не имеют права меня обвинять. Они оскорбили всех женщин Америки. Они пытаются отменить конкурс, чтобы не выплачивать призы победителям, которые честно заработали свою победу, и это отвратительно. К тому же хотят меня еще и одурачить. Они боятся того широкого внимания, какое обрела наконец Лига женской природы, боятся женщин Америки, которые начинают прислушиваться к нам.
– Прошу прощения, мисс Фрейзи. Нам нужны факты. Кто те три человека, которые вас обвиняют?
– Один из полиции, но он был не в форме, и я не знаю, кто он такой. Второй – Хансен, адвокат. По-моему, его зовут Рудольф, он представляет интересы компании, которая проводит конкурс. Третий – Гудвин. Арчи Гудвин, помощник того самого детектива, Ниро Вулфа. Они все заодно. Это грязные инсинуации…
Я записывал ее слова в блокнот, как и стоявшие рядом журналисты, главным образом ради удовольствия поучаствовать в пресс-конференции, не уплатив взносов в Гильдию репортеров, и записал все, хотя приводить их вряд ли стоит. Дальше она начала повторяться. Ей хотелось говорить о Лиге женской природы, а им хотелось узнать, что за письма получили финалисты. Вот эта новость появилась бы на первых полосах, если бы им удалось связать ее с убийством. Но мисс Фрейзи тут мало чем могла бы помочь, так как клялась, что никакого письма не получала и знать ничего об этом не знает. Они гнули свое, она свое до тех пор, пока Ларик вдруг не воскликнул:
– Да ведь здесь же Гудвин! – и повернулся к двери.
Я не только не отступил, но перешагнул через порог и встал, подпирая спиной открытую дверь, поскольку главным для меня было, чтобы ее не захлопнули перед носом. Они все переметнулись ко мне, облепив со всех сторон так, что я не мог поднять руку, чтобы убрать в карман блокнот, и все хотели узнать, на самом ли деле конкурсанты получили эти письма с ответами, а если получили, то кто и когда их отправил?
Я отнесся к ним по-дружески. С журналистами всегда лучше иметь дружеские отношения, если они не стоят поперек дороги.
– Погодите, погодите, – сказал я. – Как вы назовете положение человека, которого тянут в две разные стороны?
– Неудобное, – отозвался Чарльз Уинстон из «Таймс».
– Спасибо большое. Вы подобрали точное слово. Мне было бы очень приятно увидеть в газетах свое имя, а также имя моего нанимателя, Ниро Вулфа – с мягким знаком или без, – и вообще тут просто шикарная компания, но вынужден отказаться. Как вы сразу поняли, если финалисты получили ответы, это наверняка как-то связано с убийством, и с моей стороны было бы нехорошо сообщать вам об этом. Это дело полиции и окружного прокурора.
– Да ладно тебе, Арчи, – сказала мисс Кобурн.
– Не тяни резину, – произнес Билл Ларик.
Вопрос, который задал Чарльз Уинстон из «Таймс», прозвучал несколько витиевато, но твердо:
– Правильно ли я понял, что, на ваш взгляд, частное лицо не имеет права информировать прессу о деталях, связанных с убийством, и что за получением информации такого рода общественность должна обращаться исключительно к властям?
Мне не хотелось ссориться с «Таймс».
– Послушайте, народ, – начал я, – тут есть о чем поговорить, но только не со мной по причинам, о которых в настоящее время я вынужден умолчать. Так что не надо на меня пыхтеть, не теряйте зря времени. Поспрашивайте инспектора Кремера или окружного прокурора. Мисс Фрейзи назвала Рудольфа Хансена, адвоката. Я уже сказал: тема тут имеется, но прорабатывайте ее там. Не надо жечь мне сигаретами пятки.
Они было притихли немного, но тут один из них вдруг выскочил из номера и рванул по коридору, и разумеется, все остальные не пожелали оставаться с носом и бросились за ним. Я, стоявший по-прежнему спиной к двери, всех пропустил, подождал, пока последний из них не скроется за углом коридора, после чего повернулся и, оставив дверь открытой, вошел в номер. Гертруда Фрейзи в том же музейном наряде, в каком пришла к нам пять дней назад, минус шляпка сидела в мягком кресле у стены и холодно на меня смотрела.
– Мне нечего вам сказать. Можете идти. Будьте любезны, закройте дверь.
Я успел забыть о том, как движутся у нее под странными углами губы и верхняя челюсть, и потому с трудом уловил смысл слов.
– Мисс Фрейзи, – сказал я искренне, – одно вы должны признать. Я не пытался испортить вашу пресс-конференцию, так? Я держался подальше, но, когда они меня окружили, что мне оставалось делать? Я ведь ничего им не сообщил, потому что это было бы несправедливо по отношению к вам. Это была ваша пресс-конференция, я не имел права ее перечеркивать своим сообщением.
Взгляд ее не потеплел ни капли.
– Что вам нужно?
