– Не плачь, сынок. Я с тобой, я рядом… Смотри, какое ясное солнышко, оно скоро прогонит тучку…
Но туча чёрная летит над ними огромной птицей. И только где-то там, куда он и мама идут, мелькают яркие зарницы. Они порой даже слепят, и ему хочется поскорее оказаться там, и он торопит маму. А её почему-то рядом нет. Только голос её.
– Юраша, ты беги. Беги… Я с тобой.
И ему кажется, что он сам становится птицей и как будто бы летит к зарнице. Но почему-то летит только его душа, а сам он, его тело, тяжёлое и обессиленное, отстает.
И где-то со стороны зарницы доносится голос кукушки: ку-ку, ку-ку…
6
На встречу с командирами вышло трое: двое мужчин и девушка-переводчица. Один из них в солдатском полушубке, даже погоны не были срезаны.
Советскую сторону представляли: майор Родькин, подполковник Крайнев, старший лейтенант Хόрек, младший лейтенант Трошин. Пограничники расступились, пропуская командиров. Прожектора сопровождали каждый свою делегацию, и каждый слепил парламентариев с сопредельной стороны. От их света парламентарии загораживались руками, одетые в перчатки – у офицеров, в верхонки и трёхпалые рукавицы – демонстранты.
Первым представился Родькин.
– Я начальник штаба пограничного отряда. С кем имею честь разговаривать?
Переводчица перевела его слова. Заговорил китаец в полушубке. И говорил долго, напористо, девушка едва успевала переводить:
– Мы, мирные граждане. Мы выражам протест против ваша шовениской политики в отношениях к Китайская Народная республика и за нападки на вождя китайская народа председателя Мао Дзе-дуна. Мы собирались здеся для таво, чтоба выразить протест против несправедливая обвинения и клевета на любимый вождя все времена и народа товарища Сталина, Генералиссимуса, который выиграл великий война с германским фажизмом, и вы его обкакали…
– Одну минуту, девушка, – перебил Родькин. – Я представился, а он нет. Это неучтиво. С кем я имею честь вести переговоры? Кто этот человек?
Переводчица перевела вопрос.
– С вами говорит командир народнай дружина хунвейбинов. Что вам угодно, товарищ начальника штаба?
– На вашу сторону попал наш пограничник. Что с ним? Я прошу вернуть его обратно.
– Да, он у нас, – перевела девушка. – С ним взё нормальна. Он не может возвращаца. Он хочет брать китайская подданства.
– Мы этому не можем поверить, без его участия в переговорах.
– Он добровольна перешёл и не хочет с вами встречаца.
– Пусть он сам нам об этом скажет. Мы ведь возвращаем вам ваших сограждан.
– Вы на этом настаивате?
– Да.
Переводчица перевела его требования, и среди китайцев началось совещание, в котором переводчица принимала живое участие. По её жестам и выкрикам пограничники понимали, что она согласна с просьбой офицеров – вернуть солдата, и настаивает на этом.
Родькин окликнул переводчицу.
– Девушка, можно вас на минуту?
Переводчица повернулась к нему.
– Я слушаю вас.
– Объясните своим вожакам, что этот солдат болен. У него было воспаление легких и, не далее, как вчера, он был выписан из санчасти.
– Почему же он оказался на льду?
– По чистой случайности. За которую виновные понесут наказание. Но если ему сейчас не оказать медицинскую помощь, то он может погибнуть. Эта смерть будет на вашей совести. Вот, – майор показал на подполковника, – наш начальник медсанчасти, где находился солдат на излечении до вчерашнего дня.
– Девушка, он действительно в большой опасности, – сказал Крайнев. – Помилосердствуйте, верните больного.
Переводчица перевела разговор с офицерами, и среди китайцев вновь начались оживленные дебаты, галдёж. И девушка вновь горячо убеждала своих товарищей. Но на неё заругался один из парламентёров, и она с досады отмахнулась.
– Девушка, – обратился к ней Родькин. – Как солдат чувствует себя?
Переводчица на секунду призадумалась, потом тихо ответила:
– Кажисца, плёха. – И тут же вступила в полемику с хунвейбинами.
Галдёж и перебранка продлились ещё несколько минут, томительных и долгих.
Наконец переводчица радостно сказала:
– Сичас вашево солдата приведут.
Хунвейбин в полушубке что-то крикнул двоим из толпы, и те скрылись в ней.
Потянулись томительные минуты. Трошин, прихрамывая, заходил от нетерпения вдоль строя своего подразделения, (при нервном напряжении он забывал о больной ноге, притерпелся к боли), кулаки, заведенные за спину, то сжимались, то разжимались.
Урченко, при рассредоточении отделения, попал на правый фланг, отдалённый от места происходящих событий, и он, выдвинувшись шага на два из шеренги, высматривал, что там происходит. В свете прожекторов были видны офицеры и китайцы.
– Товарищ солдат, встаньте в строй, – сказал старший лейтенант Талецкий.
А кто-то из солдат дополнил:
– Не то и тебя утащат. Матерись потом за тебя с ними.
– Да это корешок мой, с одной заставы мы. Добрый малый, землячок.
Ему не ответили, сами были увлечены происходящим.
– Вон, кажется, вывели… Да он на ногах не стоит!.. – Слава выматерился. – Суки! Да они ему там… Парнишка-то хиленький. Ну, ядрена вошь!
Урченко показал кулак стоявшим напротив него китайцам.
– Товарищ солдат! Прекратить! – скомандовал Талецкий. – Встать в строй!