С противной стороны Уссури послышалась бравурная маршевая музыка, как после успешно завершенной военной операции.
Потасовка закончилась для Славы Урченко несколько раньше и с болью. Второй удар пришёлся по спине и скользом по голове, как только он согнулся над ушибленными пальцами. Слава упал на колени, и уткнулся головой в лёд.
К нему на выручку поспешил старший лейтенант Талецкий. В его руках был трофейный дрын. Но, также неожиданно ослепленный прожектором, он тоже был сбит ударом древка.
Пограничники приводили себя в порядок. Кто отплевывался, ощупывая челюсти, зубы; кто поправлял оторванный на полушубке клок; кто разыскивал сбитую во время потасовки шапку.
– Ну, Ванюшки-братушки… – грозили кулаками четвертые, досадуя на оторванные пуговицы.
Один Триполи, казалось, был доволен.
– Во, политанька! – показывал он Потапову свою дубинку. – Долго будет дзафаня помнить, как на чужой стороне пастись.
Славка усмехнулся, понимая злую шутку Михаила.
– Там, кажется аргунца вашего пришибли, – сказал, проходя мимо Тахтаров.
– Где? Кого? – насторожились Потапов и Триполи.
– Вон, у машины, – показал на правый фланг.
– Командир, Лёша, разреши! Мы ненадолго…
Малиновский кивнул.
Сослуживцы подбежали к Урченко. Тот сидел, полулёжа, у колеса машины.
– Ну как ты, Славик? – спросил Триполи.
– Тёзка, что с тобой? – наклонился Потапов.
– Да што? По рукам досталось, по спине, и по башке… – ответил Славик, подкашливая и держась за голову.
– Полный набор. Болит?
– Да не то чтобы, но гудит, закладывает правое ухо…
– Но ты её держи крепче, чтоб совсем не скатилась. Она тебе ещё пригодится, – посоветовал Славка.
– Так держу…
– Мож быть, с другой стороны заехать? Уравновесить?
Триполи захохотал. Урченко тоже был хрюкнул, но тут же схватился за голову.
– Да пошёл бы ты… – простонал он.
– Чё, софсем плохо? – спросил Михаил.
– Счас ничо. А давича думал расколется черепок. Стошнило даже.
Подошли Пелевин, Фадеев.
– Жив, Урченко? – спросил Пелевин.
– Живой.
– Иди сейчас на заставу, отлежись.
– Ага, я потом приду, полечимся, – добавил Потапов.
– Чем? – поднял Славик глаза из-под шапки, напущенной на лоб.
– Так твоим старым методом. Сам же мне советовал его у деда Щукаря. Я как раз навымнил, хватит на всю голову.
Ратаны рассмеялись, Славик затряс губами, казалось от обиды, и тоже хохотнул.
– Да пошёл ты к чёрту…
– Ну вот, опять не ладно. На тебя не угодишь.
Командир мангруппы, обходя подразделение, спрашивал о потерях у помкомвзводов. Потери были, но не так велики, как первые сутки. Видимо, сказывалась смена тактики взаимоотношений, бойцовский дух, подогреваемый подручным средствами.
Талецкий сам подошёл к командиру.
– Как ты, Володя? – спросил Трошин.
– Да немного по голове попало. Ослепил прожектор… Сколько сейчас потерь?
– Трое. Но все трое в строй вернутся. Сейчас отправлю их на отдых. И ты тоже иди. Отдохнёшь часик-другой, в себя придёшь, потом меня подменишь.
– Да я вроде отключался, успел отдохнуть, – усмехнулся Талецкий.
– Идите, идите. И майору Родькину доложите: драку выстояли, серьёзных потерь нет. Нужно подкрепление. Пограничники притомились. Хотя… Володя, умом понимаю, что вряд ли мы его дождёмся. Перестраховываются наш генералитет, – с сожалением сказал Трошин. – Ну, ладно, иди.
Трошин похромал дальше вдоль строя.
Напряжение спало. И усталость начала томить солдат. Некоторые неожиданно засыпали, сон стал водить их из стороны в сторону, а то и ронять на лёд, подкашивал ноги. Более самоотверженные с ним вступали в единоборство, но сон был столь же безпощаден к ним, как вчерашние друзья-братья – валил одного за другим.
Опасаясь сонных уходов за границу, Трошин передал по строю:
– Сцепить руки в замок! Локоть в локоть!
Остаток ночи и утро китайцы вели себя спокойно. Видимо, на них тоже сказывалась усталость.
Под утро поднялся хиус, он пронизывал сквозь полушубки. Особенно этот ветерок неприятен был для тех, у кого ещё не были заштопаны лоскуты на полушубках, у тех, кто ещё не отдыхал на заставе.
Китайцы в своих слабых одеждах ужасно мерзли, часто бегали на берег, грелись у костров, чадивших из впадин за рекой. Или шли в дома, больше похожие на бараки, над которыми постоянно курились дымы. Мороз поохладил их митинговые страсти.
12
На заставе пограничники спали кто где. Казалось, что сон сваливал всякого, кто переступал порог помещения, и клал его там, где заставал человека, ничуть не заботясь о его условиях. Солдат проваливался в забытье и, когда его будили на выход, он какое-то время не в состоянии был осознать: где он находится и что от него требуется? Мотал головой, обещал сейчас же подняться, но как только от него отставали, падал на прежнее место. Дежурному по заставе, следившему за сроком пребывания отдыхающих, едва ли не пинками приходилось поднимать пограничников с пола.
Пока солдаты спали, женщины штопали полушубки, а, после штопки, укрывали ими их хозяев. Они с нежностью и болью смотрели на молодых парней, жалея их и сочувствуя им.
В кабинете начальника заставы за столом сидел Родькин. На стуле в углу, полулежа, дремал младший лейтенант Трошин.
Трошин спросил вяло: