Думалось, что разлука, что висела над ними, как дамоклов меч, теперь отошла, Толе исполнилось полных двадцать шесть лет и десять месяцев, то есть ещё два месяца до двадцати семи, и призыв в армию его минует. Его каждый год вызывал военкомат, для уточнения семейного положения, для очередной медкомиссии, и, когда весной шестьдесят четвертого года он был вновь вызван в военкомат, не думалось, что на последнем году, даже месяце, его всё же призовут на службу. Призвали!!!
За годы разлуки тоска не притупилась, а в душе росло недоумение: как же так?!. почему? Ведь у него жена, ребёнок! И самому давно не девятнадцать лет. Особенно в те минуты мучили эти вопросы, когда Наташа оставалась наедине с его письмами. Память вновь возвращала прошлое; любовь, их совместную жизнь, теперь уже только радостную, только счастливую; огорчения тоже вспоминались, но они были лишь дополнительным фоном на розовой картине её грёз – не то выдуманных, не то приснившихся, не то прожитых в каком-то зазеркалье. Она на время как бы выпадала из реальности. И, недоумевая, задавала одни и те же вопросы: почему она одна? Почему его нет? Почему их разлучили? За что их так наказали?..
Почему и за что?.. – задавала невесть кому эти вопросы, но ответа не получала. Казалось, ими насыщен был воздух, которым она дышала, который окружал её и давил на сознание, выдавливал слёзы.
Потому что его призвали в армию? – спрашивала она. И порой слышала в ответ лаконичный беспристрастный голос, наверное, того офицера, строгого и неразговорчивого, которого видела в военкомате на призывном пункте.
За что их разлучили? За что их наказали? А ведь это наказание! Вот именно, наказание: оставить жену без мужа! Ей что теперь, постареть, потерять чувства, чувственность или на эти три года умереть?.. Эй, вы, там, в военкомате, о чём вы думаете? Неужели там все евнухи и импотенты? Или вы думаете, что только у вас жены, живые и телесные самки, а у Пелевина жена – кукла? Или вы полагаете: Пелевин в двадцать семь лет – мальчик?
Какому полководцу взбрела такая мысля в башку – установить столь поздний возрастной ценз призыва в армию, тем более для женатого человека, и столь продолжительный срок службы? Это в мирное-то время?.. Тогда бы уж кастрировали в девятнадцать, чтоб он не женился, не производил детей и не оставлял жену одну на три длиннющих года. Что прикажите ей делать, его жене, в двадцать лет?.. Забрили в армию и отправили подальше от семьи, от жены. Закинули аж на Дальний Восток, как отпетого уголовника. Не сходить, не сбегать на свидание…
Анатолий тоже тосковал. Писал в письмах, что часто видит её и их вместе во снах. Обнимает, целует, ласкает… Все это хорошо и радостно. Одно лишь огорчает – поллюции. Замучился стирать трусы. Всё чаще в письмах слышаться сомнения в её любви, в её верности супружескому долгу. И как бы она его не уверяла, как бы в письмах не клялась, что это испытание её только закаляет, а его письма придают ей силы и уверенности в себе – как мертвому припарки.
В письмах они ссорились и мирились. Изводила в ревности себя, и то же получала в ответ. Но до конца в письмах того не передашь, что дала бы при встрече. И не получишь того в конверте, что им положено иметь перед законом и Богом. По чьей-то злой воле им не принадлежать друг другу и не делить радость, страсть и счастье, хотя бы раз в неделю… В месяц… Теперь уже в год!..
Однажды он прислал письмо, в котором сообщил, что, мол, есть возможность жить вместе, или почти рядом. Приезжай. Дескать, в селе Аргунском есть для тебя работа, продавщицей в местном магазинчике, хоть и маленький там заработок, но зато они могут часто видеться. Начальник заставы обещает это устроить.
Сборы были недолги. Один лишь стал вопрос: как быть с Серёжкой? Везти с собой в неизвестное куда-то, на край земли, честно говоря, было страшновато. И победили родители: настояли, и ребёнка оставила с ними. Пока. Пока она не обустроится, не обживётся… И вот она здесь. И всё, о чём Толик писал, начальник заставы устроил. Спасибо товарищу майору! Благодаря его немалым стараниям была сохранена семья. Иначе бы, чем чёрт не шутит, когда родной муж на далекой сторонушке.
Но судьба-злодейка достала их и здесь. Всё, к чему она стремилась, чему посвятила себя и свою жизнь, пошло к чёртовой матери! Вот она его верность! Вот она его благодарность! Раз он при ней позволяет себе такое, то, что тут было без неё? Что?!.
Наташа в любви была эгоистична. В ревности – далеко не дипломат. Пелевин знал это. Возвращался на заставу темнее ночи. И ночь ещё тут, подстать настроению, небо бурое, непроглядное, и с него сыпал снег. Впереди едва проглядывалась дорога, и чернели корявые дубы по сторонам. Было морозно, и под яловыми подкованными сапогами певуче скрипел утрамбованный снег. Девчонка! Какая ты ещё девчонка… Ха! – цирк зажигает огни.