Анатолий сдвинул на затылок шапку, чтобы остудить пылающий на лбу ″фонарь″. И что ещё было отвратительного, отчего хотелось и плакать, и плясать – это зуд в ушах. В них, внутри, от перенесенного нервного стресса свербело, щекотало так, словно с десяток личинок расползлись по проходам улиток ушей. Даже мороз не успокаивал, не снижал зуд. Анатолий, шагая, до боли ковырял в ушах спичкой.
5
В Ленинской комнате в левом углу за столом сидел старшина и отмечал в журнале продезинсекцированных. Санитар, молодой, крепкий малый, сидел на стуле. У него между ног стояло ведро с зеленоватым желеобразным раствором, который не то в шутку, не то всерьёз называл – политанью, название редкостное, для многих не понятное. Из ведра торчала деревянная ручка. Когда подходил очередной солдат, раздетый, с опущенными до колен галифе, кальсонами, санитар доставал за ручку квач с мазью и тыкал им, словно крестя, в три места: в промежность и под мышки, – размазывал эту мазь с пакостливой ухмылочкой на устах. На единственном солдате его насмешка сменилась на удивление – на Славе Урченко.
– Вот это шланг-гидрант!
И санитар, от доброты душевной, не пожалел мази. Мазь была холодной, скользкой до омерзения, и Слава брезгливо морщился, кряхтел, готовый отскочить от стола.
– Эй-ей! Стоять! – покрикивал санитар. – Пока ведро на тебя не вымажу, ни с места! Такое достояние беречь надо, а ты расплодил на нем крокодилов. Сожрать ведь могут такое добро. Ему ж цены нет!
Старшина заливисто по-мальчишески смеялся:
– Политанью их, Урченко, политанью!
От смущения Слава не понял о чём идёт речь, он впервые услышал это слово и понял его смысл по-своему. Проговорил, оправдываясь:
– Так кто ж их знает, старшина, откуда эти заофанчики? То ли понаползли, али поналетали?
Кубряков, враз обессилив, уронил голову на руки, завсхлипывал на столе от смеха.
– Понаползли?.. Поналетали?.. Ха-ха!
Санитар порхнул было, и закашлялся. Бросил квач в ведро.
– Иди, Урченко, иди! – простонал он. – Иди в баню! – И спохватился: – Эй! Да не сразу, подожди, пока твои цзаофанчики не передохнут!
Слава, придерживая брюки в горсти, вышел из Ленкомнаты недоумённым.
Банный день на заставе всегда праздник, особенно для сибиряков. Эти любили в ней попариться, отвести душу, благо, что дубовые листья долго не опадают. Специально для бани березовых или дубовых веников никто не заготавливал, то ли отцы-командиры пару большого значения не придавали – помылся солдат и ладно; то ли старшина не догадывался организовать это дело на должном уровне, – и потому любители парка выходили из положения "всяк по-своему". Кто дубовыми вениками, с ещё не опавшей листвой; кто мочалками, собрав их несколько в одну кудель и привязав к пруту; кто полотенцем… Словом, не всякого пограничника банный день застаёт врасплох.
Но нынче баня была особенная: очистительная, победная. В неё шли, бежали, кто скачками, кто с ржанием. Баня была бы просторной для той же семьи начальника заставы, его заместителей, которые обычно мылись после личного состава, каждый своей семьей, порой уже в остывшей. Для личного же состава, она была тесной, в три небольших отделения: раздевалка, помывочная и, совсем маленькая, – парилка. Собственно, помывочная и парилка – это одно отделение, только парилка ступеньки на три-четыре выше. И тот, кто напарился, скатывался тут же в помывочную, отлеживаться. Тот, кому париться, лез наверх. Сегодня же была баня среди недели, вынужденная, и было не до жиру, то есть не до пару. Смыть бы с себя скверну!
Баня находилась за территорией заставы, за её оградой и была свежесрубленная. Бывший начальник заставы, капитан Хабибуллин, построил её взамен старой, осевшей, видимо, знавшей ещё тех, кто служил на заставе вместе с Дубовицким – в 20-30 годах, – памятник, которому стоит у главного входа, на территории заставы. Но, к сожалению, самой памяти об этом герое, и его сослуживцах нет. То ли сами о себе они, в силу природной скромности, постеснялись оставить запись, полагаясь, видимо, на приемников, на их чутьё следопытов, предоставляя им возможность самим распознать: кто здесь жил и как служил, как границу сторожил. То ли посчитали, что памятник будет тем маяком, на который должны ориентироваться последующие поколения, и этого достаточно.
Так или иначе, а последнее свидетельство того времени – баня – была перестроена. Капитану Хабибуллину стало не до реликвий – было бы, где солдату чистоту блюсти. Строение получилось ладное, крепкое, в тени дубравы, рядом с протокой, чтобы особо закалённые могли после пара искупаться в водах Уссури.
И в них купались, оглашая приграничную тишину гоготом и выкриками.
То же происходило и сегодня. Пограничники из парилки под гиканье и улюлюканье бежали по снегу к проруби, вырубленной Урченко и Сапелем для забора воды на банные и хозяйственные нужды. От протоки вновь в баню, в новый пар. Над протокой стоял жеребячий гогот и блаженный стон.