Это был не доклад. Скорее беседа. Майор Пляскин стоял не за трибуной, а на сцене солдатского клуба, и, почти не заглядывая в текст, лежащий на столе, кроме газет, разговаривал с аудиторией. Он знал, что каждый из присутствующих в той или иной степени на себе пережил, прочувствовал ситуацию на границе, и потому разговор вести в формальном тоне доклада было бы не эффективно. Люди пропустили бы его речь мимо ушей, и он не затронул бы их сердца. Тогда его часовой доклад, не достигнет желаемого результата, а в будущем – неизвестно какими последствиями может обернуться эта недоработочка. И он построил свою беседу на живом разговоре, на темпераменте, вложив в разговор немало чувств и эмоций.
Владимир выпрямился и подал иголку.
– Ну как, отпустило? – спросил Юрий участливо.
– Как будто… У тебя часто бывает? – вздохнул с облегчением Козлов.
– Частенько: и в наряде, и на отдыхе. Тут в санчасти скрутило… – Юрий закрутил головой. – С кровати сполз. Тут слабость, температура под сорок, и мышцы крутит.
– Да-а, долго будет граница нам сниться.
– Мне подполковник Крайнев, начальник медсанчасти, посоветовал: при судорогах мышц ног, надо ступню ноги на себя натягивать с силой. Мышца при напрядении судорогу снимает.
– Как, помогает?
– Да. Один раз левую ногу стягивала, попробовал – помогло.
– Ладно, попробем.
Они сосредоточились на докладе начальника политотдела, который и докладом-то не назовешь, замполит говорит без занудливой надоедливости.
– Вы комсомольские вожаки, доверенные лица застав и подразделений, на вас сейчас ложится большая ответственность в формировании мировоззрения, сознания и политической зрелости ваших сослуживцев. На ваши комсомольские плечи вновь легла ответственность, и такая же, как когда-то в годы войны с фашисткой Германией и при восстановлении народного хозяйства после войны на ваших сверстников, комсомольцев, на наших отцов и братьев. И эти плечи никогда не ломались, они всегда становились рядом с плечом старшего товарища – коммуниста. А партия сейчас нуждается в вашей поддержке, в вашей помощи. На дикость, разгул на границе мы должны с вами противопоставить разум, спокойствие и организованность. Не дать китайским провокаторам воспользоваться малейшей нашей ошибкой, неосторожностью, чтобы они не смогли обвинить нас в нарушении норм добрососедства. Не дать повода для возникновения вооруженного конфликта, и, не дай Бог, как говорится, – войны! Нам этого не простят ни наша партия, ни наш советский народ! Помните об этом, друзья мои.
Юрий глянул на Козлова. Во влажных глазах Володи блестел холодный отсвет электрических ламп, горящих над сценой. И всё-таки, всё-таки как-то не увязывалось в сознании серьёзность положения. Не доходило. Как, наверное, любой предмет, не подкреплённый практическими занятиями.
…А тем временем на самой границе начинался тот самый семинар – практический, который затевался прямо на льду Уссури перед селом Васильевка и заставой, с одноименным названием.
3
Тучи, что затянули небо ещё в первой половине дня, сыпали на землю вначале легкие снежинки, которые тут же подхватывал ветер. Потом ветер, видимо, приустал. На дворе стало спокойно. Но снегопад от этого, казалось, стал ещё плотнее и обильнее. И уже к трём-четырём часам вечера над Бикином, а может быть и над всем Уссурийским краем, висела снежная завеса, она смешала небо и землю. От этого обильного снегопада электрические лампочки на столбах светились матовыми маячками. На улицах города машин заметно поубавилось, уменьшилось пешеходов. Из дворов частных домов послышались завывания собак.
Перерыв был объявлен на двадцать минут. В клубе казалось душно. Стали выходить на улицу, кто покурить, кто подышать.
Друзья вышли в фойе. Юрий не пошёл на улицу, поостерёгся и, как бы извиняясь перед другом, сказал:
– Мне пока рано на вольный воздух. И с куревом я завязал.
– Так ты же вроде бы не курил!
– На заставе научился. С дозора идёшь, намотаешься, присядешь на отдых, старший закуривает, согревает, говорит, ну и тебя тянет. Так и пристрастился. Давай посидим здесь, – показал на ряд стульев, стоящих вдоль стены фойе.
– Давай, посидим, – согласился Владимир и, пройдя слегка прихрамывая вглубь зала, сел у тумбы за бюстом Ленина. Теперь уже сняв сапог и оставшись в шерстяном носке, стал разминать икру под коленом, в которой всё ещё испытывал боль. – У меня вначале сильно мышцы болели. Массажировал, летом примочки с мочой делал. Старики предлагали конский каштан прикладывать, говорят, помогает. Я брезгую. Но, похоже, придётся.
– У меня тоже. И на голенях, и в икрах. Порой так стянет, со второго яруса кубарем скатывался.
– Ты ещё наверху обитаешь?
– Сейчас ниже. Но на первом году – это законное и почётное место молодого.