Мы спешили, потому что уже в 9:30 от администрации начиналось шествие «Бессмертного полка», а в 10:00 у памятной стелы участникам Великой Отечественной войны должен был пройти митинг. Мы въехали в поселок около девяти утра, а люди уже стекались в центр. Отметил, что хорошо, что Мила приехала в праздничный день – так у поселка есть шанс ей понравиться, а это важно, это страшно нужно, потому что я планировал предложить ей переехать ко мне. Да, в гостиницу «Красная Шапочка». Да, на окраину вселенной, далекую от Центрального округа Москвы, в котором она живет с детства. Так и представлял себе, как сделаю ей такое предложение: «Дорогая моя жена, ты же можешь работать на удаленке? Так переезжай ко мне, сюда, в Кряжево, я куплю тебе навороченный комп, поставлю тут, в гостинице, а это, между прочим, лучшая местная гостиница, потому что единственная, и ты будешь тут работать, а вечерами я буду являться, иногда по колено в говне коровьем, и мы будем гулять по безопасному маршруту, то есть максимально удаленному от разливайки на соседней улице и от кабака „Серый волк“, и это будет славно, и, кстати, экономно, и в гостинице чаще всего удается поспать, когда нет беспокойных соседей, а если есть, то стены тут такие тонкие, что можно с соседями и поговорить».
Мила захотела принять душ, а я растянулся на кровати и в телефоне еще раз перечитал речь, которую заготовил для Вилесова. Он должен был произнести ее у стелы, после ветеранов и администрации. Упор в речи делался на «детей войны», чтобы завоевать их сердца и дать понять Бурматовой, что мы всеми силами будем укреплять сотрудничество. Мила вышла из душа мокрой.
– Миш, от воды воняет.
А вот это я упустил из виду: предупредить ее, что мыться, вообще-то, нельзя. Вода воняла ровно как речная. Побежал за водой, но питьевую в пятилитровых бутылях раскупили, тогда я вызвонил Качесова, потому что в кафе уже никого не было, тот дал номер повара, который и помог мне с водой. В итоге через двадцать минут я внес в номер кастрюлю с горячей водой, а потом и ведро с холодной. Несчастная, вонючая Мила сидела, завернувшись в полотенце, и плакала.
– И это из-за вашего завода такое? – это уже после процедур спросила.
– Нет, что ты, это колхоз.
– То есть вы не одни тут в реку сливаете?
– Родная, это долго объяснять, пойдем, нам еще на митинг.
На шествие-то мы уже опоздали.
День выдался насыщенный. На митинге в меня тыкал пальцем пограничник, которому мы не выдали грант на пограничный столб. Мила все спрашивала, чего он пальцем на меня указывает каким-то трем мужикам. Вскоре это само по себе прояснилось.
– Ты, может, подумал насчет гранта? – он подошел ко мне прямо в тот момент, когда Вилесов читал речь: «Мы должны помнить о подвиге бойцов, о трудовом подвиге народа в тылу. Как промышленник, как заводчанин, который прошел дорогу от линии до директорского кресла, я с трудом представляю, как дети войны стояли у станков в двенадцать, в четырнадцать лет. И мы можем только радоваться, что в Кряжеве сегодня можем общаться с ними, учиться у них стойкости, трудолюбию, альтруизму, любви к Родине и людям…»
– И вас с праздником. Но решение – не мое, гранты распределяло жюри.
– И че? Ты же мог повлиять, Михаил, мог.
– Послушайте…
– И повлиял. Думаешь, мы не знаем, что ты детским садикам все равно денег дашь? А чем мы… – тут он запнулся, потому что сбился с мысли. – Мы тоже, в общем, важное дело хотим сделать. И для людей. Для памяти. Мы тоже ветераны, понимаешь?
– Мы подумаем.
– Тщательнее думайте, Миша.
Когда он отошел, Мила озвучила мои мысли:
– Он как-то недобро просил подумать. Даже как будто угрожал.
– Ты не переживай, тут люди простые, так общаются.
Митинг завершился. Пока мы проходили через толпу, чтобы отправиться к нашему магазину, Мила удивлялась, сколько людей со мной здороваются.
У магазина уже столпились люди, многие с пакетами и сумками – как я позже выяснил, они ожидали чего-то вроде распродажи, но когда маркетолог и рекламщик перерезали ленту и люди оказались внутри, оказалось, что у нас никаких скидок нет. Библиотекарша Рочева в невежливых выражениях поведала мне о том, что завод, то есть мы, то есть и я в конечном счете, намерены заработать на жителях, раз цены не ниже, чем в «Пятерочке», а везти продукцию нам никуда не приходится. Бурматова, которая, как я видел, хорошо восприняла речь Вилесова, зло посмотрела на меня и прошла мимо. Одна из бабушек, которую я тоже помнил по грантам, коротко бросила мне: «Сволочи», потом обернулась, добавила: «И грабители» и была такова. На Милу все это подействовало удручающе. Маркетолог и рекламщик сели в «бэху» и уехали, оставив нас с еще одной пусть и невеликой, но проблемой. Как только они уехали, ко мне подошел Вилесов.
– Они поставили магазин на баланс завода.
– Твою же…
– Это значит, что лезть не будут. Я же тогда их специально раззадорил, чтоб они сбагрили нам этот проблемный актив.
– Да мы уже огребли.
– Не ссы, мы цены уже меняем.
На обеде Мила молча размышляла о чем-то и выдала:
– Родной, а чем именно ты занимаешься?
– Как сказать… Сельский пяр – так я это определяю.
