Венеция – противоположность Милана. Это город с душой, цельный, полный деталей и живой истории. Первое, что видишь в Венеции, выйдя с вокзала – уютная площадь, первое, что чувствуешь – восторг. Мы слушали Вивальди, «Зиму», Allegro non molto – и эта музыка будто стирала туристов, орды их, прибывших на вокзал Святой Лючии на поезде или на круизных лайнерах, этих огромных многотонных чудовищах, заслоняющих сам город от солнца и мира, подавляющих его, и их, кстати, Вивальди тоже удаляет до самой линии горизонта, и открывает город, уютный и в прошлом могучий, увядающий, и ведет проулками до площади Сан Марко.
Венеция гостеприимна, и уже через двадцать минут, не добравшись еще на другой конец острова, мы открыли для себя новое развлечение – просекко тут разливалось из кег, ровно как пиво в барах. За евро или два можно взять стаканчик, потом другой, третий, пятый, подставить лицо солнцу – и вот ты уже напоросечился и готов к неясному еще, непонятному Биеннале.
Через бесконечные мосты, ведомые музыкой Вивальди, стараясь обходить запруженные туристами улицы, мы добрались до площади Сан Марко, самого центра Венеции. После площади и Дворца дожей туристов стало меньше, и у Жардини – садов, где находятся павильоны стран Биеннале, – идти можно было уже свободно. Мила была весела, с нетерпением получила в кассе билет – и мы отправились смотреть архитектурную экспозицию.
Что такое Жардини? Это куцый старинный сад метров триста на триста, в котором возведены павильоны стран: Германия, Британия, Франция, Япония – все жирные и богатые мира сего; в том числе есть и павильон России. Сами здания невелики. Внутри каждого своя экспозиция на заданную тему, в этом году – «Свободное пространство». Австралийцы, например, поняли это «свободное пространство» так, что и внутри, и снаружи своего павильона насажали одинаковой травы. Это все. Просто трава снаружи и внутри здания. Какая-то страна построила террасу над своим павильоном, и оттуда можно было посмотреть на Венецию. Швейцария представила какую-то невнятную хрень – белые комнаты с белыми же дверями. В чем смысл всего происходящего, всегда можно прочитать на бумажках в каждом павильоне, где авторы расписывают, что же они имели в виду, когда везли за десять тысяч километров какую-то траву, чтоб посадить ее на полгода внутри дома. Но из бумажек ничего не ясно, там какие-то умные, но лишенные смысла слова, переплетенные друг с другом в громоздкие формулы вроде «экспроприация космоса в отдельно взятой точке пространства, где местное опознает себя через событие, не связанное с общим порядком, и таким образом становится трансцендентно Вселенной».
– Родная, а в чем суть всего этого?
– Для меня? Мне просто мыслей поднабраться, посмотреть на вещи под другим углом. Тебе как?
– Словоблудие.
– Да не читай ты эти таблички! А в целом?
– Биеннале – это ВДНХ для бедных. У нас павильон «Белоруссия» больше, чем у них тут «США» и «Германия», вместе взятые.
– У них просто земли нет.
– Да вон, на берегу, земли полно, пять километров. Строй че хочешь на континентальной части, в Местре. Выделываются просто.
Биеннале – вообще мероприятие в моем опыте уникальное: был там трезвым, был там пьяненьким, но так и не понял ничегошеньки, особенно то не понял, зачем им там некая тема; все происходящее, выставленное и созданное казалось кусочками какой-то неведомой абстракции, оценить которую я не смогу никогда. И как-то мутно – то ли от этого, то ли от бесконечного напоросечивания – становилось на душе.
Но Мила была счастлива, рассказывала о мосте Вздохов из Дворца дожей, и мы вышли на площадь, и смотрели на кафе «Академия», где, кажется, любил бывать Бродский и где кофе сейчас стоит как наш обед на двоих. Там, в галерее, стоял ослепительно белый рояль, на котором кто-то лабал мелодию прямо с дискотеки на первое сентября в 1995-м, прямо пахла мелодия моим первым одеколоном «Коза Ностра», и, конечно, это была песня Александра Серова «Я люблю тебя до слез». Это забавно, глупо, несовместимо, как идиотская трава в доме, эта песня на этой площади, и мы танцевали, и ладно, пусть тут проводят эти нелепые выставки.
