– А если понятно?
– Вилесов говорит, что это устойчивое развитие.
– А это что такое?
– А это программа ООН, которая придумана, чтобы заколебать промышленников по всему миру. Ты должен заниматься социалкой, экологией, образованием, вообще всем на свете, сертифицироваться, стандартизироваться, обо всем заботиться. И, кажется, еще и победить голод.
– А зачем это все заводу?
– Да вообще все эти пункты – это нормально, там вообще план жизни Советского Союза расписан, за все хорошее против всего плохого. Но сама программа так придумана и подведена под такую сертификацию, чтобы мешать, чтоб мы были как варвары, че-то да не выполнили, а какая-нибудь сраная «Кока-Кола», от которой дохнут, как от курева, выступает как светоч мирового капитализма, гуманного и нежного. Короче, «устойчивое развитие» от ООН – это нормальная штука, завернутая в такой фантик, который есть только у межгалактических компаний.
– Так вы же… все делаете сейчас.
– Делаем, да у нас не хватит ни сил, ни времени за это отчитаться.
Мы отправились на завод, и тут я в очередной раз отметил, как я люблю Милу. «А куда пар девается?» – спросила она, глядя, как наматывается на гигантскую втулку бумажное полотно. Пар – не дым, а именно пар, и сама сообразила, умненькая моя.
После завода сходили на концерт в клуб, где выступали самодеятельные коллективы. Никогда на таких сборных концертах, посвященных 9 Мая, не бывал, потому сделал несколько выводов: во-первых, самодеятельностью в поселках вроде Кряжева заняты только дети и бабушки, причем бабушки много активнее детей, создают коллективы, конкурируют и поражают широтой репертуара; во-вторых, на сборных концертах, посвященных Дню Победы, я могу рыдать от начала и до конца, с небольшим перерывом на Колегову.
Настроение у Милы выровнялось, и я решил для пущего эффекта показать ей строительство пляжа. Там уже очистили от кустов площадку, осталось дождаться, когда вода еще немного сойдет, чтобы углубить дно, насыпать песочка и установить лавки и лежаки. Миле увиденное должно было понравиться, но от воды воняло.
– Я этот запах на всю жизнь запомню.
И ведь только кажется, что это могло быть точным итогом дня. То есть уже случилось достаточно всего, чтоб Мила отказалась переехать в Кряжево. Но у меня был еще какой-то призрачный шанс, какая-то идиотская надежда, такая же идиотская, как надежда изменить что-то в Кряжеве в лучшую сторону. Я включил «Поля золота» Стинга, откупорил бутылку вина, достал сыр, поднял бокал и… услышал громкие стоны за стеной. Там шпилили не женщину – сирену, оперную диву – не знаю, но орала так отчаянно, будто речь не об удовольствии или продлении рода, будто само присутствие мужика рядом для нее – пытка. Мы тихо выпили, и даже разговаривать как-то не хотелось, чтобы вдруг не сбить парочку в соседнем номере.
Вскоре они и сами прекратили и начали бубнить, и бубнеж разогнался, всего пара минут – и они уже орут, затем раздается глухой звук, крик, какие-то шлепки, еще крик, уже четко: «Нет», – и потом хлопок дверью, потом какой-то то ли плач, то ли хрип, и вот уже я иду посмотреть, что там такое, открываю соседний номер и вижу голую бабу, в крови, с порезами на руках, на лице и раной на животе. Рядом нож.
Мы принялись оказывать ей помощь – простынями закрыли все раны; впрочем, глубоких, к счастью, не было. Пока я возился, поддерживая Дашу – так ее звали, – и пытался вести диалог, чтоб выяснить, что случилось, Мила вызывала скорую. Даша, несмотря на то, что была в сознании и не сильно пьяна, отвечала плохо, односложно, нехотя и ободрилась, только когда я спросил, кто был с ней.
– Виктор Канев.
– Парень твой?
– Парень… да не мой… женат.
– Он тебя пырнул?
– Он, он.
– Тебе повезло, рана неглубокая.
– Да?
– Да, жить будешь, все будет нормально. А руки да лицо – просто порезы, ерунда. Так, сейчас Мила скорую вызовет и полицию, мы тут с тобой побудем до приезда.
Тут Мила, которая уже вызвала скорую и диктовала свой номер для связи, вскрикнула и отскочила. В дверях стоял здоровенный мужик, весь в крови.
– Даша, Даша, ты как? – он сразу рванул к ней.
– Нет, нет! – прокричала она. – Уйди!
– Мужик, отойди, отойди, ты уже наделал дел.
– Это не я, она сама себя порезала.
– Уйди. Мы уже ментов вызвали.
– Так, так, я понимаю. Да. Я в коридоре подожду.
– Иди лучше на улицу.
Витя послушно ушел и сдался полиции.
Дашу додержали хорошо – потеря крови была невелика.
А Мила до утра не смогла заснуть, попросила купить ей билеты и улетела в первой половине дня. Вот такое 9 Мая было у любимой: вонючий душ, трогательный концерт, порезанная баба и муж, который меняет ценники в магазине туалетной бумаги.
Иногда я пытаюсь посмотреть на нашу жизнь ее глазами и каждый раз изумляюсь: сколько же у нее терпения и закалки, сколько спокойствия. Вот и простыни она сворачивала так, будто уже приходилось ей сворачивать простыни, чтоб остановить кровь.
