Предлагать Миле остаться жить в кряжевской гостинице при таких обстоятельствах было как-то неуместно, и я решил переехать. Нашел себе домишко со скважиной (то есть со своей водой!), с баней и сараем, на шести сотках, с маленьким огородом и семью яблонями. Этот домик за копейки сдавала библиотекарша, которая унаследовала его от умершего в прошлом году брата. Все было сделано за день – собственно, и дел-то было – дать аванс и перенести вещи. Правда, позже пришлось докупить посуды, постельного белья и еще кое-какого барахла. Сюрпризом стала животная нагрузка: в сарае жили две курицы, которые остались от покойного, а забирать их домой, на квартиру, Рочева не хотела.
– И как их зовут? – спросил я после инструктажа по уходу за птицами.
– Да бог их знает, они безымянные.
– Как так?
– Ну пусть будут… Сирин да Гамаюн.
– Тогда им придется петь.
– Вот и репетируйте с ними. Научите петь – сделаю скидку. Да. И сарай надо поправить, там что-то с дверью.
Оглядев куриц, новые занавески, вполне себе уютную кухню с печкой и мысленно произнеся «готово», для воодушевления прослушал пару треков «25/17» – и позвонил Миле по скайпу, показав ей все, включая Сирина и Гамаюна. Курицы ее немного повеселили, но больше она интересовалась судьбой порезанной Даши, и я ей кратко рассказал, что, скорей всего, она и правда сама себя порезала, чтоб подставить того Виктора, который отказывался уходить к ней от жены. Мила поразилась таким мексиканским страстям маленького Кряжева. Посреди разговора, когда я сидел у окна и выключил свет, чтобы показать освещенный двор, лицо Милы напряглось, она принялась всматриваться в темноту.
– Кто там стоит?
Я обернулся. В кустах у забора стояла официантка Рита.
– Рита, ты? Что тебе надо?
– Вы договорите, я подожду.
– Мила, я не понимаю, что не так со мной или с этим поселком, но тут все время что-то происходит.
– Это я уже поняла.
Мила попрощалась, и Риту я позвал в дом. Она выглядела уставшей, двигалась тяжело, охотно согласилась выпить кофе. Мне показалось, что ее слегка трясет, когда она взяла в руки чашку.
– Рита, ты… чего пришла?
– Купи мне вина.
– А сама?
– Меня тут все знают, и мне восемнадцати нет.
– Как будто тут о возрасте спросят.
– Они продадут, но точно расскажет кто-нибудь папе и маме.
– А почему ко мне-то пришла?
– А вам без разницы, вы не расскажете.
Сходил, купил ей вина, недорогого легкого белого. Она тут же, одна, даже не предложив мне, щедро хлебнула из бутылки, как заправский пьяница. Спрятав бутылку в сумочку, так, что горлышко торчало, она отправилась к заводу. И почему-то мне стало интересно, куда же она идет. А она пришла на берег реки около завода, и села там, и принялась пить в одиночку. Я подошел.
– Рит, с тобой все в порядке?
– Ты следил?
– Я заметил, что тебя трясет, и как-то тревожно стало.
– Давай музыку послушаем просто.
– Ну, давай.
Она дала мне наушник и включила песню «Неделимы». Лютейшая попса, но Рита рыдала так, что пузырились сопли, рыдала, и пила, и слушала. А я решил не оставлять ее тут одну, в ночи, у завода, на берегу.
Я смотрел на тот берег, где я жег кресты, и представлял, каково это было бы – посмотреть на действо отсюда. Маленькая фигурка таскает кресты, складывает, потом разжигает, вот подходит с канистрой к ним и вспоминает, что из канистры лить в огонь нельзя, и оставляет это дело, и греется, и курит, и смотрит на завод и на трубы.
С Ритой мы просидели на берегу часа полтора, я хотел проводить ее, но она отказалась, а я так и не узнал, что же с ней произошло.
Не видел Милу две недели – до вылета в Венецию. Приехал домой с охапкой цветов, каждый раз так возвращался, через цветочный, где Раиса Александровна, кареглазая, хитрая, золотозубая, всегда была мне рада и постепенно учила собирать букеты. Она утверждала, что я в совершенстве овладел стилем «прованс», и это, наверное, так, если «прованс» подразумевает буйные, непредсказуемые сочетания без явной геометрии. «Прованс» – должно переводиться на русский как «бардак», так я думаю. Но, скорее всего, Раиса Александровна меня просто поддерживала и хвалила, чтоб я еще приходил. Мила поставила «прованс» в вазу, выдала чемодан и уже через пятнадцать минут мы сидели в такси.
Нельзя летать в Венецию через Милан. Точнее, через Милан путешествовать вообще никуда нельзя. Хуже, чем транзитом через Милан, только намеренно лететь в Милан. Это мрачный, угловатый, плохо построенный город. Кроме того, он населен дорого одетыми снобами, рядом с которыми ты кажешься себе каким-то бедненьким и сирым, а это безотрадное чувство. Замок Сфорца, по зубчикам которого сразу видно, что именно итальянцы строили Московский кремль, абсолютно пустой, хотя высокий и нарядный; вот именно таков весь Милан – нарядный и пустой. Величия и праздника – ни на грош, ни в какое сравнение с Питером, Казанью и уж тем более с красавицей Москвой. Мы полетели туда только потому, что дешевле было оказаться там и добраться потом до Венеции на электричке, чем лететь прямо в аэропорт Марко Поло.
