Дальше наш путь лежал через мост Академии, через пару баров, в то место, куда мне хотелось попасть больше всего – на набережную Дзаттере. Эта набережная стала находкой Бродского, который написал эссе «Набережная неисцелимых» по заказу венецианского совета, открыв заново забытую историю этого уголка города, и на эту же набережную в компании вооруженных сербов высадился Лимонов, что описано в рассказе «Самовольная отлучка». Бродский в Венеции написал множество стихотворений Рождественского цикла, в Венеции происходят события романа Лимонова «Смерть современных героев». Бродский бывал здесь каждое Рождество и женился на местной, Лимонов явился сюда прямо с войны, в декабре, как заправский контрабандист, с моря, чтобы встретить католическое Рождество, то есть выпить и найти себе девку, и написал об этом необычный рассказ. И даже, может, и было так, тогда, то ли в 1992-м, то ли в 1993-м, что злой, похмельный Лимонов с ворохом франков в кармане, в компании дюжих сербов, шел по Дзаттере, и где-то неподалеку, там, где сегодня висит памятная табличка «Иосиф Бродский, великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии, воспел „Набережную неисцелимых“», то есть в паре сотен метров от места, где пришвартовался катер, стоял и курил Бродский и, может, даже мурлыкал себе вполголоса новые стихи, и хлопьями падал снег, и понятно, отчего ему полюбилось это место в городе – потому что здесь пролив до Джудекки широк и напоминает Неву, и тот берег, сама Джудекка, частью скрытая за пеленой снега и тумана, похожа на Петроградку, образ тоски, страны, что его вскормила, и города, который его забыл, а Лимонов – так и пишет, что они просто напились с товарищами и решили смотаться из Книнской Краины в Венецию, ровно как из Москвы в Питер, классический сюжет, академическое развитие московской пьянки. Они оба любили Венецию: один – как образ упадка империи, как увядающую красоту, как оставленную Родину, другой – как место для приключений, как место смерти европейской культуры. И, может, даже и было так, что выпивший Лимонов, вывалившись из траттории, прогулявшись к церкви Агнессы – это совсем рядом, за углом, – шел в компании девиц и сербских воинов и был не заметен в этой толпе на фоне двухметровых сербов, а навстречу прошел, вжимая плечи, немного сутулясь, Бродский. Он повернул к мосту Академии, а Лимонов отправился на катер. И не встретились в тот раз два наших гения: радикальный гений действия, гений познания в движении – и гений созерцательности, гений тоски и откровения.
Второй день Биеннале не дал ответа на вопрос, кому это вообще нужно. Мы зашли в павильоны второй выставочной площадки – Арсенали, увидели сто макетов разных небоскребов, раскрашенных в разные цвета, и Мила бросилась их фотографировать, а я ушел в соседний район Кастелло, в бар, откуда глядел на остров-кладбище Сан-Микеле.
Туда мы и отправились, как Мила вернулась, там и лежит Бродский, в могиле с одиноким розовым кустом, лежит не на участке, где похоронены местные, не на участке, где русские, а лежит в таком месте, где вообще непонятно кто упокоен, какие-то неприкаянные, вернее всего.
Блестели на солнце воды лагуны, разрезаемые неуклюжим водным трамваем – вапоретто. От Сан-Микеле мы шли на Мурано, потому что там знаменитый стекольный завод, а я устал есть в туристических забегаловках, и у меня появилась мысль, что в заводской столовой должно быть вкусно и дешево – ведь у нас в Кряжеве на заводе теперь превосходная перловая каша, может, даже лучшая на свете. Ожидания были не напрасны, хоть в столовой рядом с заводом выбора нет, никаких тебе устриц и дорогих вин: одна паста, один суп, один салат на обед. Атмосфера – отличная: кругом только местные, мастера-стеклодувы, столов всего с десяток, единственный официант здоровается со всеми и без устали, судя по реакции публики, о чем-то шутит. Мы заказали еды, Мила взяла сока, а моя душа требовала граппы.
– Энд ван граппа плиз, эз сун эз посибл.
– Ю ноу, ю хэв ту дринк граппа афтер динер, – возразил официант.
Он минуты три объяснял мне, что такое дижестив: это такие напитки, которые после еды, мистер, знаете, иначе их не пьют, это для послевкусия, для желудка. Аргументы его иссякали, я настаивал и спрашивал, почему мне нельзя выпить граппы прямо сейчас, до еды. В процессе разговора я понял, что хочу уже не одну порцию, а две.
– Плиз ту граппа иммидиатли. Ай вонт ту дринк ту граппас иммидиатли.
– Из России, что ли? – внезапно официант перешел на чистейший русский.
– Да.
– Сейчас принесу.
