Оказалось, что парень – из Томска, зовут Вадимом. Я предложил ему граппы, но он отказался, думаю, потому что местные увидели бы и потом задавали бы ему вопросы, чего это он граппу до обеда пьет, неужели забыл, что это дижестив. После вкуснейшего обеда (лучше я в Италии ни в эту поездку, ни после не ел) вышли вместе покурить. Оказалось, Вадим тут уже пятнадцать лет, влюбился в Москве в венецианку и приехал к ней, она обрадовалась и радовалась до тех пор, пока не поняла, что он намерен остаться и ему все трын-трава. Звали ее Лючия, что для Венеции, наверное, традиционно, ведь покровительница города – святая Лючия, великая мученица, мощи которой частично покоятся в городе. Так вот Лючия, когда поняла, что парень отчаянный, тут же рассталась с ним, а он уже влюбился в Венецию так, что и не подумал вернуться. Сначала хотел стать гондольером, но это невозможно: Венеция, наверное, единственный город на земле, где приезжему стать таксистом не просто сложно, а недоступно, невероятно. И вот он работает, пятнадцать лет работает уже, копит, чтобы выкупить ресторанчик на Лидо – и жениться, наконец сделать то, что непременно нужно сделать в Венеции. А Лючия уже постарела, южанки стареют быстро, развелась с мужем, живет одна, иногда они видятся, и вроде как она теперь хочет с Вадимом жить, но уже поздно, он давно уже сжег свое сердце и остыл; Лючия привела его в город Лючии, и этого ему достаточно.
На третий день мы отправились на Лидо – на косу, которая закрывает венецианскую лагуну и острова от моря.
Катались там на велосипедах и проехали весь остров туда и обратно, вдоль залива и вдоль моря, и я думал о том, что, наверное, тут, на Лидо, где проводят кинофестиваль, Сергей Александрович Соловьёв, который был в жюри в 1983 году, встретил Эмира Кустурицу, и его награждали столь высокой наградой впервые в жизни, и именно Соловьёв с американцем Богдановичем настаивали, чтоб награду дали Эмиру, и профессоре, тогда еще парень в трениках, приехал утром перед церемонией, и у него не было смокинга, и ему искали смокинг, и наградили, и это прекрасная судьба, начало ее, и, конечно, награду Кустурице должен был дать Соловьёв, потому что они очень похожи, очень свободны и делали лучшее кино о любви, с дураками героями, наивными и неуместными, которые поперек всего, но не потому, что хотят чему-то противоречить, а потому что они просто вот такие, эти дураки, дураки от Бога.
Мила взяла сразу два «апероля» в ресторане, который работает, как это заведено в Италии, только в обед и ужин, в определенные часы. Мы ели «ньокки четыре сыра», это чудеснейшее блюдо, которое русский человек отнесет без стеснения к разряду «жорево», а плохо приготовленное и к разряду «хрючево», вот мы ели жорево, пили как не в себя, и я думал, что хрен мы дотащимся на велосипедах обратно, а Мила вскочила и пошла купаться, хоть я и ворчал про заворот кишок после жорева и про пьянство и купание, которые в сочетании добром не заканчиваются, но мы купались, а потом ехали по бетонной прогулочной дорожке вдоль моря и видели какие-то деревянные шалаши на берегу, где сидела молодежь с пивом и гитарами, и как-то счастливо стало, и я опять просил ее:
– Живи со мной, а, жена? Я же снял дом, даже с курицами, с водой.
– Но я не могу, у меня же встречи с заказчиками, в офис надо ездить.
– Договорись, все сегодня по скайпу дела решают.
– Слушай, Миш Миш, я не хочу жить в Кряжеве.
– Но ты моя жена.
– Я замуж за парня из Кряжева не выходила.
– То есть в Венецию со мной можно, а в Кряжево нет? Да тут даже вода пахнет так же, только тут каким-то тысячелетним навозом, а в Кряжеве – свежим.
Мила обиделась и замолчала. И я был раздосадован: зачем попрекал ее Венецией, если нам сегодня так хорошо вместе? Зачем я вообще все это делаю, зачем я ее «прилепил»? А теперь вот и ей будет совестно, и мне.
Мила, хоть и надулась, но задумалась и, в самолете уже, на обратном пути, сказала:
– Миш Миш, мне без тебя тоже плохо.
Гамаюн и Сирин без устали клевали зерно, а я курил, пил чувашское, смотрел на крест церкви, виднеющийся над садами, и на трубы завода за крестом, чесал руки, потому что экзема снова начала вылезать, но пока немного, только в виде волдырей и пары трещин.
Из-за высокого соседского забора к калитке вышли четверо в зеленых беретах, одетые в камуфляж разных эпох: молодой был в «цифре», старший – в стертой до дыр летней «афганской» форме. Все четверо покачивались, двое оперлись на забор.
– Здравствуйте, Михаил Валерьевич! – сказал высокий и крепкий, лет пятидесяти, и я тут же вспомнил его – это он приходил просить грант на установку пограничного столба, а потом подходил ко мне 9 Мая. Пока он здоровался, другой, седой, хоть и помоложе, уже отодвинул щеколду калитки и вошел. За ним последовали остальные. Только тут я догадался в ответ поздороваться:
– Здравствуйте, товарищи.
Пока я прокручивал в голове вопрос, откуда взялось во мне само это слово «товарищи», все пожали мне руку, а старший достал затертый пакет, который тут же звякнул, выдавая намерения товарищей.
