– Михаил Валерьевич. Мы пришли обсудить гранты еще раз. Помнишь, говорили… Не, там дети, больница, все понятно, что ты нам ничего не дал, тут без вопросов. Но мы вот сегодня собрались и подумали, что надо презентовать проект серьезно. – Это все – тоном извиняющимся – проговорил здоровый мужик в берете мне, додику. И, обращаясь уже к своим спутникам, продолжил: – Ну че, готовы? Давай, Мить.
Молодой поднял за гриф гитару, вольно прислонился к тесовой колонне крыльца и заиграл. Трое встали в ряд и запели. На первый план вышел хриплый голос старшего:
Они пели спокойно, так, как люди рассказывают проговоренные уже не раз истории. Парни и не смотрели на меня; каждый глядел в свое небо, какое-то другое, нездешнее, которое всегда выше и где звезды больше, и только усталость была в их голосах, усталость и острая тяга к жизни, то есть к самой памяти, к способности сохранять.
Они пропели всю песню. Молодой положил гитару на лавку и сел на кортаны, смотреть на куриц, как-то пришлись ему по душе Сирин да Гамаюн. Старший велел второму разлить. Мне выдали пластиковый стаканчик. Старший встал:
– Чтоб никто не забыл. И ничто не было забыто.
Мы выпили. Мы выпили еще. И еще. Мы почти уничтожили запас из четырех бутылок водки в пакете – и послали младшего за добавкой. Митя побрел, шатаясь, в сторону завода, то есть в сторону, противоположную магазинам.
– Разберется, – отрезал окосевший старший.
Мы пили за этот день, День пограничника. Мы пили еще и еще, и я вынес все шесть бутылок чувашского, что у меня были. И парни рассказали о своем прошлом, и там было все: Афган, Чечня, вторая Чечня; у молодого вообще случилось Изварино во время «котла» 2014 года. А мы устали, все устали, и старший взял слово уже из последних сил.
– Ты пойми, Миша. Это не нам памятник, а всем, кто был. И всем, кто будет. И кто есть. И кого не стало, – так сказал старший, его звали Андреем, позывной у него был Жара, и это, кстати, дурацкий позывной, потому что слышать в рации «Жара идет в штаб» – это же прогноз погоды, а не сообщение.
– А может, что другое? Пограничный столб так далеко от границы – странно… – пробормотал я, имея еще некое сопротивление, хотя это чисто внешне: песня меня сломила еще до второго куплета.
– Брат, граница всегда внутри нас, где бы мы ни были. Россия – это всегда граница. И мы на этой границе стоим. И ты на ней. И хуй с тобой, что у тебя берета нет.
– Но почему про памятник решаю я, братцы? Я что такое?
– Ты что такое? Я думал сначала, что ты, типа, такой решала причесанный. А потом шел мимо, смотрю, ты уж тут, во дворе, дверь в сараюшку делаешь, курицы вот у тебя. И детям денег дал, и много кому, и мы знаем, что ты дал больше, чем планировали. Значит, ты выбил, значит, ты – наш. Местный почти.
Потом вернулся молодой без денег и без выпивки. Поэтому я позвонил Жоре, и тот привез все, что было угодно нашим душам, то есть жидкости покрепче, какой-то колбасы, сосисок, сыра, хлеба. Жора не пожадничал и притаранил абрикосовой настойки из домашних запасов, целых три литра, и денег не взял.
А пацаны рассказывали. Про войну. Про войны. Каково это – глотать пыль в афганской пустыне, в чеченских горах, под Изварино. Каково это – терять товарищей, слышать свист мин, видеть на расстоянии в десять метров от себя стрелка противника и убить его, опередить, уничтожить, спастись.
