Мила сопела рядом, прибитая шестнадцатичасовой дорогой и разницей во времени. Чича разговаривала во сне и порой тоненько хихикала, мне показалось, что даже злорадно, что надо мною хихикала, а я ворочался.
Встали неожиданно бодрыми и по-хорошему пустоголовыми: без лишних мыслей в голове, отметили это одновременно; может, потому мыслей не было, что пришлось убирать палатку при еще довольно крепком ветре, который норовил унести ее.
Чича прониклась ветром Байкала и, шагая по пыльной дороге, бодро распевала:
Эту песню она пропела раз пятнадцать за день, перемежая ее другими, самых разнообразных жанров и направлений – от Андрея Губина и Валерия Леонтьева до Вертинского и классических русских романсов.
Чича – это радио; странное, но симпатичное. Радио, которое могло бы понравиться любому меломану.
На вторую ночевку мы остановились в Песчаном. Пока мы ставили палатку, Чича кружилась и неистово отплясывала на песке, крича:
Сразу после этого безумного танца она мгновенно вырубилась.
– Мил Мил, а она всегда такой… безумный проигрыватель?
– Нет, просто переживает сейчас не лучшие времена.
Мила смягчила. Чича разводилась, то есть проживала маленькую смерть. Ничего чудовищного не произошло, история была тривиальной, то, что записывают в брачных некрологах, которые подают в ЗАГС, как «не сошлись характерами». Они пытались сойтись этими самыми характерами десять лет, а это довольно долго, и теперь Чича, которая и на свидания-то толком никогда не ходила и ни с кем не знакомилась, отчаянно страдала, потому что полагала, что она обречена на одиночество, что она уже не юная девочка, и скоро тридцатник, а это пора – нет, не увядания, это пора, когда «все нормальные мужики разобраны». Такая обычная рутинная история, катастрофическая тягомотина русских девочек.
Открыли палатку, а там, внутри, тело Чичи было раскидано на грани возможностей этого тела.
– Из нее как будто бесы выходят.
Чича упорно не отзывалась и не просыпалась, поэтому Мила просто переложила ее в угол палатки.
Утром Чича запела лучшую песню для пробуждения:
Она пела, как мамы поют детям, она пела таким голосом, каким звучит детство, то есть самое лучшее в человеке, она, эта мартышка, чувствовала что-то такое, что мне недоступно, далеко.
Открыл палатку. Чича стояла в воде, сложив руки на груди, и пела самому озеру. А на горелке уже закипала вода для чая и каши.
– Мил Мил, она что, ангел?
– Что-то вроде того.
Отправились к утесу «Три брата», где думали сделать следующую ночевку. Плывущая панорама Малого Моря, сопки-миражи, парящие над линией озера, над синевой, небо, теряющее цвет, бледнеющее рядом с цветом, рожденным глубиной, недрами, бездной, и линия, которая появляется на карте, которая нас соединяет, наш путь – это одна линия, одна тропа, мы идем шаг в шаг, мы всегда так ходим вместе, когда за руку, под руку, а если случилось идти не шаг в шаг, то либо я, либо Мила переступаем, чтобы попасть в ритм другого, и болтается в слабую долю за спиной пятилитровая баклажка с водой, кое-как утянутая резинками рюкзака, и Мила нагоняет меня, добыв где-то палку-посох, и переступает, и вот шаг в шаг, ровно как я подумал, она протягивает наушник, а там – вальс из фильма «Обыкновенное чудо», и что может с этим сравниться, с этой бездной красоты и любви, которая обрушивается мгновенно, которая заставляет дышать, и хочется так идти по Ольхону вечно, в горку и с нее, чтобы панорама Малого Моря, сопки-миражи, сухая, запыленная чуть дорога, и Мила, Мила, идущая рядом.
Эта картинка застыла в зрачке отпечатком.
