Поскольку от Песчаного начинается обрывистый берег, а ручьев и озер в северной части Ольхона нет, то мы набрали воды в запасенную пятилитровую баклажку. Было жарко, и после ужина, уже на утесе, я понял, что воды нужно было брать больше: осталось с пол-литра, а нам еще дойти до Хобоя, это северная оконечность острова, а потом отправиться к метеостанции, на юг вдоль восточного берега, то есть пополнить запас мы сможем часов через восемнадцать – это при худшем стечении обстоятельств, при лучшем – пополним на Хобое, у каких-нибудь групп туристов попросим, но это ужасно, это признание в беспомощности.
Свалял дурака, значит, не буду пить, пока не достану; таков был ход моих мыслей.
Утром, с сухой глоткой, да еще покурив поверх, пошел на разведку, полагая, что раз есть старое костровище, явно многолетнее, постоянное, то и доступ к воде должен быть. Спустился с одной стороны утеса по наклоненной под шестьдесят градусов стенке – и, уже почти съезжая на заднице по склону, едва успел оттормозиться перед обрывом. Всего-то метра четыре, может, пять, но отвесно. Пополз обратно и отправился в распадок с другой стороны утеса – и там такой же наклон; так же, цепляясь руками, сполз и увидел лестницу. Честное слово, там была приставлена деревянная самодельная лестница! На северном от «Трех братьев» спуске к воде.
Пил прямо из Байкала, зайдя по колено. Умылся, покурил, поблагодарил мысленно тех, кто установил лестницу, отправился обратно. Вернулся к палатке – и увидел, что Мила и Чича выпили только половину воды, а вторую оставили мне. Конечно, я устроил профилактическую взбучку, потому что мне не нравится, когда мои указания не исполняются; но жест я оценил, а заодно понял, почему именно Чича – лучшая подруга Милы.
Протопали до мыса Хобой, крайней северной точки острова, облазили его, потом облазили Мыс Любви, с которым связано поверье, что если на правую сторону пойдешь и загадаешь – родится мальчик, если на левую – то девочка. Пока мы с Милой ходили туда и обратно несколько раз, и я тянул ее, убеждая, что она сумеет родить шестерых в четкой последовательности – девочку за мальчиком, Чича сидела у тропы перед мысом, видимая нам. На мыс она так и не зашла, и мне стало ясно, как ей горько. Мы молча потопали дальше вдоль восточного берега.
«Слышишь?» – ветер дает знать о себе издалека, он гудит, мелодично и ровно, одной нотой на виолончели, он занимает собою все вокруг, он входит в каждое сердце, он стремится поселиться там, сделать кровь свежей, яркой, насыщенной – и вместе с тем он несет с гор, из тайги, с угоров древнюю свободу, великую горечь, пыль тысячелетий, нечто непостижимое, такое, что не хватит барахла слов, чтобы вполне описать эту бездну. И бездна эта вживается в русскую душу, в душу бурятскую, и она – священная черная дыра, где пропадает весь свет, сколько его туда ни лей, она может поглотить звезды, эта тьма глубокая, и она смотрит на тебя из озера глазами нерпы, которая выныривает у метеостанции.
Все, что получено ногами, пешком, получено честно, освоенные тропы тебе принадлежат, они засчитаны, каждый шаг ты дышал, ты существовал в каждой точке.
Мила сидела на камнях у метеостанции, Чича сидела у нее в ногах, обе глядели в темнеющее море.
– Чего молчим? – спросил.
– Тут хорошо, – ответила Мила.
– А у меня как-то пусто внутри, – на этих словах Чича встала, почувствовав, что сказала это некстати, что это не для моих ушей, и ушла в палатку.
Мы сидели и молчали, и впервые молчать было спокойно. Мила, хоть ее подруге было не по себе, могла остаться с собой, со мной, она не стремилась ничего менять, когда нельзя ничего изменить, и это дар, он зовется смирением.
Утром на «буханке» метеорологов мы спустились в Хужир, сбросили рюкзаки в конторе нацпарка, пересели на велики и отправились изучать юг острова, а я все думал про Чичу, про то, что даже дурацкая примета, возможность загадать желание на мысе ее не привлекает.
Мы с Милой устроили Чиче сюрприз на следующее утро: посадили в такси, привезли в Харанцы, где расположен аэродром, и легкий, на четыре места (пилот и три пассажира) самолет оторвался от травяного покрытия. Перед нами открылся Ольхон с высоты птичьего полета: Шаманка, поселок Хужир, священная и заповедная гора Жима, Хобой и «Три брата», где мы чуть не остались без воды. С высоты пятисот метров Ольхон казался игрушечным. С пилотом Саней у нас нашлись общие знакомые, и мы, пользуясь отличной погодой, спокойными для авиаторов условиями, болтали. Чича задавала тысячу вопросов, а потом и вовсе запела свою байкальскую – «Веселый ветер». Слова мы уже знали и, не сговариваясь, вместе вступили:
