Все произошло быстро и без лишних нервов. Виктор вынес опасный предмет на хозяйственный двор и бросил его вместе с багром за сарай, при этом закрыв уши и открыв рот, чтобы не оглушило. Но взрыва не последовало.
Открыв глаза через несколько секунд, он увидел, как возле дома застыла Даша, а на нее недоуменно и испуганно смотрела Лиза. За углом лежала разорванная коробка эклеров. Это действительно были сладости. Дети переглядывались и не понимали: уже можно смеяться? Между пирожными лежала записка. «03-го февраля в аэропорту Найроби к вам подойдет Наргис. У него номер счета для Али… Нидар пощадит меня».
Виктор с шумом выдохнул.
— Не подвел, Силах Рахмун. Пятерка тебе, Лавров…
Он сел прямо на сухую дубовую колоду и закрыл лоб ладонью. Сердце все еще бешено колотилось. Его плеча коснулась маленькая ладошка младшей дочери.
— Папа, ты знаешь, Амаль убежал, — грустно сказала девочка.
Виктор посмотрел на Дашку. Светло-русая челка и озорной взгляд голубых глаз. Совсем его взгляд, такой родной… Журналист обнял дочку за плечо, затем обнял и подошедшую к нему старшенькую — Лизу.
— Совсем ты, папа, с ума сошел со своими путешествиями, — с укором сказала Лиза.
И была права. Виктор заигрался в казаки-разбойники. Короленко предупредил. Ну и что? У Короленко вся жизнь такая: операции — спецоперации, агенты — суперагенты, задачи — сверхзадачи. Вот и мерещится враг в каждом соотечественнике.
А ему, Лаврову, не к лицу эти глупости. Придумал себе, что за ним охотятся. Смешно. «Совсем, что ли, заболел, Лавров?» — усмехался Виктор, обнимая своих девчонок.
Единственное лекарство от этой «болезни» — просто работа. Делать то, что надо, и будет то, что будет… В конце концов, если спецслужбы не шевелятся, а чиновникам наплевать на то, что сограждане пропадают в Индийском океане, то кому нужен он — «щелкопер», «журналистишка, «писака»?
— Ладно, девочки, — Виктор поднялся с колоды. — Пойдемте искать Амаля, а потом все вместе съездим за тортом!
Предложение было встречено радостными прыжками Дашки и теплой ласковой улыбкой почти взрослой Лизы. Жизнь продолжалась. Долой «отравы» и «взрывчатки»!
Конный отряд храмовой стражи мерно преодолевал поприще за поприщем по раскаленной пустыне из Иерусалима в Дамаск. На первом же ночлеге Шаул лег затылком на плинфу из черного обсидиана и снова услышал голос Иешуа. Он изъяснялся на арамейском с сильным вифлеемским акцентом. Но вскоре Шаул вовсе перестал замечать это. Весь привал их беседа лилась, как патока, — спокойно, умиротворенно, и Шаул, хоть и получал от нее удовольствие, все же чувствовал, что что-то подмывало его ее оборвать, пойти с собеседником ва-банк…
— …Почему ты открылся мне? — вдруг спросил тарсянин. — Ведь меня справедливо называют чудовищем Храмовой горы, цепным псом первосвященника, злодеем с улыбкой ангела.
— …А как тебя звали в детстве? — спросил голос Иешуа.
— У меня было прозвище Павел[43].
— Ну вот. И как ты думаешь, кому было бы легче открыться — Малому или чудовищу Храмовой горы?
— Хм… Но я еще сам не решил, кто я, — то ли растерялся, то ли слукавил Шаул.
— Хорошо, пусть так, — ответил Иешуа после паузы. — Время твоей миссии еще не наступило. Любой путь к вере лежит через искушения.
Эти слова несколько осадили азартный тон раввина. Он почувствовал некую обиду в голосе из Камня.
— Какие искушения? Какая миссия? — спрашивал Шаул несколько раз подряд, никто ему больше не ответил.
Раздосадованный таким окончанием разговора, тарсянин не спал. Его давил гнев. Уже давно никто с ним так не разговаривал. С ним, членом Синедриона, у которого были полномочия едва ли не самые чрезвычайные после первосвященника Иосифа Каиафы и царя Иудеи Антипы. А тут какой-то Камень. И вообще: почему он ему не отвечает? Может быть, наваждение наконец сошло и все, о чем говорил Шаул с Иешуа, — это лишь плод его воспаленного воображения? Но если он действительно говорил? Да как он смел не ответить на вопросы дознавателя Синедриона! Разъяренный раввин в сердцах вышвырнул суму со злосчастным Камнем прямо на марше.
…Уже пятый час Шаул ехал угрюмый и неразговорчивый, что бывало с ним редко. Обычно в пути он учил кого-нибудь жизни или развлекал стражу байками, над которыми смеялся громче всех, порой не замечая, что легионеры смеются вместе с ним только для того, чтобы не разгневать. Но сегодня римляне удивленно переглядывались и молчали. Рав Шаул не был похож на самого себя.
— …Да заткнись ты! — вдруг неожиданно выкрикнул тарсянин.
— Но я же ничего не говорил! — виновато удивился ближайший к нему римлянин.
— Все равно заткнись! — еще больше бушевал Шаул, затем резко дернул узду вправо и развернул коня в обратную сторону.
— Езжайте дальше. Я вас догоню.
— Куда ты, рав Шаул? — вскрикнул воевода Махимус, отправленный в поход страшим над стражей. — Посмотри!..
