— Князь, — подчеркнуто официально обратился к нему королевич. — Если ты христианин, то уже не веришь ни в домовых, ни в гороскопы астрологов, ни в черную кошку, ни в гадание по полету птиц — Иисус освободил тебя от этого. Поворачиваясь к Христу, ты отворачиваешься от Одина. Делая шаг навстречу Христу, ты делаешь шаг от Одина.
— Но Стоян был язычником! — с чувством сказал Владимир.
— А я христианин! — спокойно и твердо ответил Олаф. — И не могу позволить осквернять храм Господень изнасилованием добродетельной христианки…
До того как лед встал, две тысячи викингов под командованием князя Владимира и королевича Олафа завоевали практически всю Червенскую Русь, называемую ныне Галичиной, примерно соответствующую территории современных Ивано-Франковской, Львовской и большей части Тернопольской областей Украины и югу Подкарпатского воеводства Польши.
После самых разнообразных тонов белого, в которые окрашены пейзажи загородного леса, краски открывшегося городского ландшафта выглядели слишком яркими, почти кричащими, поражая глаз своей резкостью и силой. Желтые пятна конской мочи, коричневые лошадиные «яблоки» навоза, крошка черной золы на дорожках… Над Киевом летали стайки серо-коричневых воробьев, разнося по городу пронзительное чирикание. Из паутины голых веток неожиданно появился снегирь, сверкающий красно-белым оперением. Земля и крыши домов все более освобождались от рассеивающегося дыма утренней топки. Все явственнее ощущался магический запах очагов. Запах этот становился сильнее, богаче, он опьянял воображение лыжника картинами русской печи, завешанных вениками сеней и жаркой закопченной бани, мирно дремлющей под шапкой нападавшего за ночь снега.
Мужчина подъехал к одному из киевских домов прямо на лыжах, ловко управляясь копьем вместо лыжной палки. Скрип лыж услышала женщина, хлопотавшая в доме у печи. Она никого не ждала и поэтому на всякий случай отставила ухват и взяла в руки топор. В дверь постучали требовательно, по-хозяйски.
— Кто там? — спросила женщина по-славянски.
— Это я! — ответил ей по-норвежски лыжник. — Торгисль!
— Ну, наконец-то! — воскликнула Улита, отпирая засов. — Явился!
— Да, — широко улыбнулся ей муж. — Князь решил засесть в Гостомеле, пришлось добираться оттуда на лыжах. Так что…
Улита смотрела строго, даже гневно, она, кажется, и не собиралась обнимать и целовать мужа, вернувшегося живым и невредимым из опасного похода.
— Ты давно уже должен был быть здесь! — упрекнула она его.
— Это заняло больше времени, чем мы думали, — оправдывался норвег. — Это было мое последнее задание, я обещаю, Улита!
— Ты обещал мне, что доделаешь дом! И что сарай будет готов! — жена уперла руки в боки темно-синей шерстяной туники.
— Я знаю, — согласился муж. — И он будет готов.
— К следующей зиме? — Датчанка посмотрела укоризненно.
— К лету, — пообещал норвег.
— К лету? — улыбнулась женщина. — Обещаешь?
— Я обещаю, Улита, — сказал Торгисль, не отрывая влюбленного взгляда от своей жены, по которой чудовищно соскучился.
Он подошел к любимой и легонько потрепал ее за левую щеку.
— Обещаю, больше никаких походов за данью. Я буду только тут, с тобой и Оттаром. Я обещаю.
Улита улыбнулась его словам, но все равно не поверила. Ее муж — личный охранник норвежского королевича Олафа, а тот страсть как любит ходить в походы с киевским князем Вальдемаром.
Торгисль услышал какой-то звук из глубины дома.
— Он спит? — спросил норвег у жены и, не дожидаясь ответа, отправился в избу.
Улита укоризненно улыбнулась в ответ — мол, ну что с тобой поделать? — и прошла вслед за мужем.
— Нет, ты не спишь, — обратился Торгисль по-норвежски к младенцу, лежащему в колыбельке.
Он поднял его на руки.
— Смотри сюда! — норвег указал наверх.
Сын посмотрел наверх.
— А теперь сюда! — указал отец перед собой.
Смышленый малыш посмотрел туда, куда пальцем показывал мужчина и даже сам указал туда ручонкой.
Улита сидела на медвежьей шкуре и с нежностью смотрела на эти мужнины забавы. Торгисль сел к ней и, удерживая руками младенца, дал ему прошагать к матери, которая его тут же подхватила.
— Тпру-тпру-тпру, — сказал Оттар маме.
— Да что ты говоришь? — с притворным сомнением улыбнулась она.
— Оий! — воскликнул Оттар и указал пальчиком на потолок.
— Оий! — повторил отец.
— Оий, — повторила мать.
Улита с Торгислем тихо засмеялись, довольные тем, как они разговаривают со своим первенцем. Когда его крестили, то назвали Иоанном, но Улита попросила дать мальчику еще и имя своего дяди, которого она сама же и зарезала три года назад. Дома они звали сына Оттаром, а в церкви — Иоанном.
Молодой мужчина достал из-за пазухи прибереженную глиняную лошадку.
— Тыгдык-тыгдык-тыгдык, — изображал норвег звуки скачущего коня, потом фыркнул и заржал по-лошадиному.
— Ая-а-я-а-я! — ответил ему Оттар и взял глиняного коника за ногу.
