Мороз не дал им особо разлеживаться, и княгиня предложила королю пройти в глубь острова.
— Что это здесь? — спросил Олаф, увидев разоренные постройки вокруг еле приметной под снегом землянки.
— Русское языческое святилище, посвященное славянскому богу-Громовержцу Перуну, — пояснила Ингигерда. — Дядя князя Владимира, Добрыня, вместе с Иоакимом Корсунянином разорили это требище, а идола Перуна срубили и сбросили в Волхов.
В землянке княгиня развела в очаге огонь, маленькая комната быстро прогрелась. Король принес шкуру белого медведя из ее саней, накинул пожелтевший старый мех себе на голову и коротко рыкнул, как большой лютый зверь. Ингигерда сначала стала изображать охотника с воображаемым ножом в руке, но потом передумала, опустилась на четвереньки и тоже стала порыкивать, как медведица. Они оба никогда не видели белых медведей, и у них получались скорее кабаны или волки. Олаф призывно завыл из-под меха, молодая женщина рассмеялась и бросилась к нему под шкуру.
— А ну-ка, что у нас тут? — игриво спросила она.
— А здесь у нас благословение от Фрейра! — так же шутливо ответил король и сдернул штаны, заваливаясь на спину.
Княгиня сняла с себя одежду, обнажив тяжелые груди с разбитыми сосками, выкормившими уже четверых детей, и взялась рукой за то, что предстало пред ней из-под королевских штанов.
— «В дремучем лесу посох Фрейера вздымается к небесам!» — продекламировал Олаф, подражая интонацией скальдам.
Он легонько дотронулся пальцами до женского лица, склонившегося к нему, и продолжил:
— «И в разгар весны плоды он дарит нам».
— Кто написал эти стихи? — спросила Ингигерда, поглаживая «посох Фрейера», — Хальфредр Скальд?
— Нет, их написал я, Олаф Харальдсон, который только что прочитал их своей сбежавшей невесте.
Ингигерда опять шутливо по-медвежьи рыкнула на него. Олаф убрал ей за уши упавшие на лицо пряди волос и спросил:
— А ты помнишь?
— Что?
— Как морские волны целуют берег Скандинавии? — он притянул ее обнаженное тело к себе под шкуру. — Набегают и отступают…
Олаф вошел в Ингигерду снизу, как когда-то много лет назад в почти такой же охотничьей землянке…
— Набегают и отступают, — он много раз шептал это «набегают» и нанизывал ее на себя, а потом «отступают» и почти выходил из нее. — Набегают и отступают… Набегают и отступают… Набегают и отступают…
В женской измене таится крайне неприятный для мужчин эффект: измена делает женщину самостоятельной, не делая ее при этом одинокой.
…Через час Олаф лежал головой на коленях у Ингигерды и наслаждался моментом опустошенной усталости.
— Не верю, что это происходит со мной… — признался норвежец.
— Оу? — произнесла шведка с вопросительной интонацией.
— Я о любви…
— Странно, что со мной это происходит вот так, — наконец ответила княгиня, поглаживая волосы короля.
— Сожалеешь, Ингигерда?
— Нет! — она решительно потрясла головой.
— Люди будут искать нас.
— Не беспокойся об этом, Регнвальд займет твоих дружинников. Он, кстати, больше всех переживал, что я не вышла за тебя замуж. Отец так разгневался на него, что мне пришлось забрать кузена на Русь и сделать ярлом Ладоги…
— Король Норвегии теперь не пара великой киевской княгине? — спросил Олаф.
— Позволь мне самой решать, кто и когда мне пара.
— А наши чувства, разве это не важно?
— Нет, теперь я русская княгиня… Но давай забудем об этом и насладимся счастьем, — предложила женщина. — Олаф, послушай: ты сам христианский король и должен понимать, что мы уже нарушили христианские законы.
— Ты говоришь, как твой муж-законник… — то ли укорил, то ли похвалил мужчина свою любовницу. — Закон можно изменить.
— Закон — да, а людей — нет, — возразила Ингигерда и посмотрела ему в глаза. — Мой бедный Олаф, ты не знаешь Ярицлейва, убедить его может только говорящий Камень Святого Климента.
— Но я гость во владениях великого киевского князя, — встревожился норвежский король.
Княгиня обняла его и успокоила:
— Ярицлейв — человек набожный. Он милосерден и мудр, и снисходительно прощает женские капризы. К счастью, он еще не охладел к прелестям своей скандинавской супруги…
— Рад это слышать!
— …Как все великие мудрые люди, он уважает свою жену и ему небезразличны ее советы и желания.
Князь Ярослав сидел в своих хоромах, на столе перед ним находился деревянный макет храма Святой Софии. Киевский князь был очень увлечен этой затеей: вместо деревянной церкви Святого Климента, построенной его отцом, возвести из камня новый главный православный храм Великого Новгорода. Перед князем плавно расхаживала княгиня Ингигерда в длинной парчовой тунике, расшитой золотом.
— В любви ты намного искуснее, чем в ведении войны, — сказал Ярослав своей жене, намекая на то, как она возглавила войско против полоцкого князя Брячислава Изяславича и попала к нему в плен.
Ярослав носил длинные усы, торчащие в разные стороны, а бороду брил. Он был одет в синюю шерстяную тунику с круглым оплечьем, вышитым бежевыми треугольниками.
— Твой бывший жених стал слишком неосторожным. Как и ты сама, — упрекнул жену князь.
