Густав улегся поудобнее, прислонившись затылком к реликвии, и устремил свой взгляд в быстро светлеющее небо. Рассвет он встретил на камне. Но его благообразное лицо исказилось гримасой ужаса. Он что-то быстро шептал, стараясь не пропустить ни единого слова Иешуа. Виктор и Сигрид молча наблюдали за ним.
— Твои друзья живы. И город твой цел и невредим, — заключил Стурен после пятнадцатиминутного общения с Камнем Святого Климента.
— Я рад… меня интересовало не только это. Рассказывай все, — потребовал Виктор.
— Ты действительно хочешь это услышать? — неуверенно спросил канадец.
— Густав, не зли меня…
— Ну, хорошо… — Стурен сел и сосредоточился, как на лекции в университете.
— Вы живете, как на вулкане… Море, воздвигнутое твоими предками, построено на брошенных домах, человеческих костях, на садах и сельскохозяйственных угодьях… Сколько стариков покинули места, где прожили всю жизнь и умерли в чуждых их сердцу больших каменных домах?.. Сколько под водой осталось могил, которые больше некому оплакивать?.. Великий грех совершили твои предки.
— Что еще он сказал? — спросил Виктор, подозрительно посмотрев на Густава.
— Сказал, что этот сон — то, что может случиться на самом деле, если…
— …Что если? — Виктор нетерпеливо вцепился в плечо канадца и дернул его с такой силой, что тот взвыл от боли.
— …Если будете вести себя как ненормальные, — шипя от боли, произнес ученый, растирая плечо. — Медведь чокнутый!
— Густав, — спокойно попросил Виктор. — Ты можешь сказать по-человечески, что нужно сделать, чтобы этого не случилось?
— Людей любить! Бога почитать! Веровать! Не воевать! — выпалил канадец и через паузу буркнул: — Ученых не обижать…
Последних слов Виктор уже не слышал. Он горько задумался о том, что ему через Стурена поведал камень. Лавров когда-то делал материал о части затопленных территорий, которые стали акваторией Киевского моря. Как Сорокошичи переносили во вновь образованное село Тужар, перекатывали избы на бревнах… Но это все капля в море. Сколько еще бывших сел затонуло на площади почти в тысячу квадратных километров — история умалчивает. Власти никогда особо не заботились о людях. Просто принимали решение и ставили в известность. Многие старики не хотели бросать свои угодья, выстраданные кровью и потом дома, взращенные фруктовые сады… Кто их спрашивал? Вот так взяли и переселили из родных сел, от могил предков, от церквей, «намоленных» многими поколениями святых мест. Но что интересовало тогда атеистов, кроме решений в духе марксизма-ленинизма? А сейчас?.. А сейчас это никому не нужно и подавно. Виктор опять задал себе вопрос: «Кому это нужно? Кроме меня… Чего же не хватает вам, люди?»
— Добра и милосердия! — ответил Стурен.
Виктор посмотрел на канадца, лежащего на камне.
— Я перевел ему твой вопрос, Лавров, — улыбнувшись, пояснил Густав.
— Я что… говорил вслух? — удивился Виктор.
— Нет, просто иногда единомышленники мыслят на одной волне, — скромно ответил ученый.
— А ты разве мой единомышленник?
— Сейчас — да. Я ведь, как и ты, живу и работаю для людей.
«Отлично, — подумал Лавров. — Посмотрим, что ты запоешь, когда я отдам код к пяти миллионам долларов пиратам»…
— Их монастырь очень древний. Его еще в двенадцатом веке основал в Новгороде преподобный отец Онуфрий. Предание гласит, что средства на монастырь ему пожаловал сам Николай Святоша, когда он еще не был монахом, а был князем луцким. Потом их монастырь в Новгороде поджег и разорил московский царь Иван Грозный. Переехали они на Волгу. Там, под Хвалынском, по сей день их обитель во имя святого Климента и находится.
Стурен шел задыхаясь, но от Виктора не отставал. Его глаза горели жаждой деятельности. А его поле битвы — наука: история, палеография, летописи. Он рассказывал о тех, кто так лихо пытался отобрать у Виктора камень прошлой ночью.
— Так что же, они действительно православные монахи? — удивлялся Виктор.
— Они считают себя православными. А официальную церковь — языческой.
— Выходит, они раскольники?
— Не столько раскольники, сколько старообрядцы.
— Хороши же батюшки! — воскликнул журналист. — С винтовками да автоматами в руках. Церковь должна нести добро людям.
— Они не признают церковь…
— Стоп-стоп-стоп. Это как?
— Очень просто. Они не носят крестов, не осеняют себя крестным знамением, не строят церквей, не несут службу…
— Ну, так какие же они тогда служители Бога?
— У них свой, особенный устав.
— Устав у них, — буркнул Виктор и поспешил процитировать армейскую классику.
Что ты, милая, смотришь устало
И в глазах твоих кроется грусть?
Хочешь, пару статей из Устава
Я прочту тебе наизусть?
— О-о-о, нет! — воскликнул Густав под смех Сигрид. — Еще в Нагорной проповеди Иисуса сказано: когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
— Чего-чего? — спросила Сигрид.
— Ну, в смысле, не хотят они толпой молиться, — пояснил Виктор.
— Виктор Петрович, ну что же вы так… толпой, — упрекнул Стурен и тут же поправил: — Всем приходом.
