— Засели в двух пятиэтажках, что в конце улицы. — Вернувшись в подвал, пахнущий порохом Слава подошел к ведру с водой, зачерпнул и жадно выпил полную кружку. — Завтра с утра вертолеты вызовем, если не туман. Выжимаем их потихоньку из города. Месяц понадобился, чтобы ошибки генералов чуть-чуть исправить. Сейчас идем от дома к дому, как по учебнику.
— Знаешь… Один случай из головы не идет, — шевельнулась в кресле Ольга. — Давно о нем забыла, а сейчас почему-то вспомнила. Леше тогда лет пятнадцать было. Трудный возраст — скрытный стал, замкнутый. А я увидела в одном коммерческом магазине платье на Настю. Просто шикарное платье — мечта любой девочки. И так мне захотелось его дочке купить… Прямо представлялось, как она его надевает, как она в нем выглядит, сколько радости у нее будет. Стоило оно каких-то громадных денег — долларов пятьдесят, наверное. Начала я деньги собирать по копеечке и в шкатулку складывать. Как-то полезла, а половины денег нет. Я к Леше: «Брал?» «Нет», — говорит и смотрит на меня удивленным взглядом. Говорю: «Леша, сынок, признайся, кроме тебя некому». А он: «Мама, это не я». Что-то со мной стало… Накричала много обидного и все повторяла: «Лжец, лгун!» А он смотрит на меня, лицо в пятнах и молчит. И глаза такие — чуть ли не презрительные… В общем, деньги я через два дня нашла. Сама же пересчитывала и в суете в другое место сунула. Словно затмение какое-то нашло. Извинилась я, конечно, потом все забылось, а сейчас снова его взгляд вижу. Когда найду — скажу: «Сынок, прости меня, что усомнилась в тебе, что обидела…» И за то, что рос без отца; за то, что в армию отдала, тоже прощения попрошу…
Со Славой было просто. На войне он видел и самое высокое, что есть в человеке, и самое низкое тоже видел. Признайся ему в сокровенном проступке, а он махнет рукой и скажет: «Ну бывает… Да и неважно все это». На войне действительно многое из прошлого оказалось неважным. Но сейчас он молчал.
— Слава. Мне надо в Ачхой-Мартан, — спустя паузу сказала Ольга.
— Да. Надо, — самым простым образом согласился майор.
— Я серьезно.
— И я серьезно. Конечно, тебе надо туда. Нам всем туда надо. Только вот контролируем мы лишь степные районы да кусок Грозного. И всё! Не пробраться нам в Ачхой-Мартан, Оля. Я уже голову сломал. Можно заложников из местных набрать, только не нужны они Руслану — ему родственники нужны. А родственников нет. Не проехать нам туда…
— Слава. Я не о нас говорю. Я одна поеду. — Слова выходили легко, но Ольга старалась не думать, что будет, когда она покинет подвал и пойдет в одиночку по военным дорогам.
— Курить хочется. В день по две пачки выкуриваю. — Слава достал из кармана бушлата сигареты, чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. Потом, спустя паузу, спроси: — И что ты им предложишь? Выкуп? Квартиру продашь?
— Да, продам, — коротко и серьезно подтвердила Ольга.
— А как доберешься?
— Мне в первый день один чеченец помог. Вот только адреса его не помню. Просто выйду на дорогу и буду ловить попутку. Война войной, но машины же иногда ездят…
По подвалу ходили тени от огня в печи. В соседнем помещении солдаты поймали по радио какой-то рок. Загудели голоса, звук сделали на полную громкость. Какие они были еще дети… И какие безнадежно взрослые. Им предоставили возможность умирать, разрешили убивать, и война быстро превратила их в законченных циников, которые не верят никому и ничему: ни словам, ни состраданию, ни добру, потому что все это может иметь задний смысл. Начни им рассказывать что-нибудь пафосное — плюнут под ноги. Единственной безоговорочной добродетелью они признавали только самопожертвование, готовность умереть за ближнего. Все остальное в их глазах было половинчатым и ненастоящим.
И еще они уважали достоинство. Чечены его тоже уважали. Ольга помнила рассказ об офицере, которого окружили на одной из улиц Грозного и который, уже будучи дважды раненым, вел бой в одиночку против целого отряда. Перебегал, стрелял, кидал гранаты. «Всё, всё! — кричали ему боевики. — Хватит! Ты доказал, ты мужчина! Выведем тебя к своим с честью!» Он перестал стрелять, позволил им подойти, а когда подошли, взорвал себя вместе с ними последней гранатой.
Когда она попадет в Ачхой-Мартан, не надо валяться в ногах боевиков, умоляя отдать своего сына, надо постараться вести себя достойно, только это они и ценят.
— Ты решила? Отговаривать смысла нет? — спросил Слава.
— Да. Не надо отговаривать.
— Ладно. Понимаю… Утром подвезем до границы нашей зоны ответственности. Прости, не можем там тебе помочь. Знаешь, у тебя случай, когда обидела сына, из головы не выходит, а я потом, возможно, буду себя презирать за то, что тебя одну отпустил… Давай спи. — Слава поднялся на ноги, накинул на плечо автомат и, выходя из помещения, негромко добавил: — А знаешь, многие бы хотели, чтобы у них была такая мать…