— Но Леша-то жив, — очнулась она. — Есть место, где их держат. Можно же что-то сделать. Обменять не получилось, так каким-то другим способом… Спецназ какой-нибудь. Переговоры. По телевизору же показывают, как летчиков или моряков из разных стран освобождают. Можно же что-то предпринять…
— Никто ничего не будет делать. Прости, мать, — тихо произнес Слава.
Он стоял возле нее в коридоре: командир разведроты, майор в грязном бушлате, случайный попутчик — человек, которому не все равно. Неизвестно, почему он помогал Ольге: может, она ему нравилась, может, в его глазах она оставалась воплощением всех солдатских матерей на этой позорной войне, а может, он был просто хорошим человеком и не мог иначе. Казалось, что он просит прощения за всех командиров огромной армии, со штабами и танковыми дивизиями, оказавшейся не в силах помочь одной женщине.
— Мне надо поговорить с посредником, — твердо сказала Ольга, и они пошли в дежурную комнату.
Скорее всего ждущий на лавке в дежурке чеченец еще не понимал, что обмена не будет. Командование не спешило с ответом. Он с удивлением посмотрел на возникшую перед ним светловолосую женщину без платка, в сопровождении явно не штабного офицера, перевел взгляд на карман ее пальто, откуда выглядывали автоматные рожки, ничего не понял и на всякий случай с готовностью ответил, что пленные в данный момент находятся в селе Ачхой-Мартан.
— Там, — махнул он рукой куда-то на юго-запад, где рядом с покрытыми зимними туманами горами находится нужное село.
— И как они… Здоровы? — дрогнувшим голосом спросила Ольга.
— Конечно. — Посредник никак не мог просчитать в уме, кто эта женщина со странными расширенными глазами. — Здоровы все. Кушают много мяса. Спят хорошо. Они как в гостях.
— А что?.. — Ольга, набравшись сил, хотела спросить, что с ними будет, когда придет отказ. Но стоящий рядом Слава, поняв продолжение вопроса, предостерегающе сжал ее локоть.
— Все хорошо у них, — немного встревожился посредник. — Проверить хотите, да? А чё проверять? Вы меня отпускаете, говорите «согласны», и через день пленных прямо в Грозный привозят. Место и время обговорим. Только мне вначале надо их увидеть. Если не увижу — ничего не будет. Я простой человек, водителем на молокозаводе работал, меня хорошие люди попросили, я к вам и приехал. Четырех пленных просто так вам отдал, это же не мои пленные, откуда они у меня? Чего тянете, сто раз переспрашиваете?
— Пошли, — сказал Слава, не отпуская локоть Ольги. Посредник еще продолжал что-то горячо говорить, но они вышли из штаба на темную, освещенную только прожектором улицу.
В городе разгорались бои. Совсем недалеко дробью стучал пулемет. Где-то в другой стороне тяжело ухали разрывы. Там длинными очередями — значит, бой шел на короткой дистанции — били автоматы. В небе, как падающая звезда, сверкнула длинная искра, и раскатистое эхо удара прошло по всей Ханкале.
— Как ночь, так начинается, — вздохнул Слава. — Оля, мне к своим надо. Я… — Он хотел сказать, что и так на полдня пропал с ней, но не сказал. — Я тебя могу в гостевую палатку здесь устроить на ночь. Но там условия, сама понимаешь… Предлагаю со мной. Сейчас комендантский час, но мы проедем. На нашем направлении вроде пока тихо. Переночуешь у нас в подвале, там и поговорим… — Он мог добавить: «Только о чем говорить?», но тоже промолчал.
Когда шли к БТР, Ольга увидела, как выглядит ночной бой со стороны. В небо трассерами поднимались очереди крупнокалиберных пулеметов. Огоньки летели не последовательно, а кучками, похожими на огненно-красные рои. Неспешные и завораживающие издалека. Ярко, как люстры, висели в черном небе осветительные мины. Округа мерцала вспышками.
В подвале у Славы черный кофе в кружке, которого не хочется. Ничего не хочется. Бойцы откуда-то притащили в подвал два шикарных мягких кресла. Можно было бы забраться в кресло с ногами, укрыться чьим-нибудь бушлатом, прикрыть глаза и помечтать о том, как встретишь сына, как вернешься домой. Даже не верилось, что он где-то есть — этот дом. Сейчас казалось, что война идет везде, что не бывает тишины. Не затишья между боями, а просто тишины, продолжающейся изо дня в день, — тишины и личного пространства, квартиры, комнаты, чего угодно, где запрешь дверь, и никто тебя не побеспокоит. Тут везде были люди с их взглядами. А без людей страшно.
Можно бы помечтать, если б не действительность. Когда Слава, устроив ее, пошел на выход из подвала, она спросила, сколько посредника будут держать в неведении? Слава на секунду остановился, сморщил лоб и ответил, что, наверное, дня два. Так, на всякий случай. Может, еще завербовать попытаются.
Он убежал, а Ольга осталась в какой-то пустоте. В сознании только бездумно крутились слова «дня два», «два дня». Наверху стреляли, в соседнем помещений свободные от постов солдаты крутили радиоприемник, пытаясь слушать какую-то попсу, другие вповалку спали. Горели дрова в буржуйке с выведенной в окошко подвала трубой.