Когда Люба была меньше, они посещали с ней музеи, театры, и она почему-то не любила цирк, боялась там, и ходили на каток, а в третьем классе она ходила на кружок керамики, а в пятом захотела играть на пианино – они взяли его напрокат, потому что не были уверены, и она действительно прозанималась только год, а потом бросила, а еще они все вместе играли в настольные игры, и она сначала очень расстраивалась, когда проигрывала и отказывалась играть, а потом привыкла…
Из всего этого ровным счетом ничего не следовало, и зацепиться было не за что.
– Я бы хотела поговорить с самой Любой.
– Да, разумеется.
Они взглянули друг на друга как будто слегка разочарованно (а чего, интересно, они ожидали? Что из их безликих рассказов я немедленно объясню им, почему их дочь хочет выброситься из окна?) и ушли.
Люба оказалась маленькой, коренастенькой (и совершенно не похожей на высоких и худых родителей), выглядела чуть младше своих пятнадцати лет. И изъяснялась, опять же в отличие от родителей, весьма конкретно.
– Вы, конечно, им поверите, а не мне, вы же взрослая, а все взрослые заодно. Они говорят, что все это ерунда, я придумываю себе, но я-то знаю: им действительно до лампочки. Я курить начала – они и не заметили.
– Гм. И давно уже?
– Да я бросила потом, мне не нравится. Но у моей подружки Нины (мы вместе начали) такой скандал дома был! Мать ей после картинки с легкими курильщика показывала – закачаешься, какая гадость! Потом я еще два раза домой пьяная приходила…
– И что же? – мне действительно стало интересно. – Они опять ничего не заметили?
– Мама спросила: хорошо провели время? Ты помнишь, где у нас аспирин лежит?.. Я-то помню. Мне тогда захотелось все, что есть, таблетки оттуда сожрать и сдохнуть им напоказ. Я понимаю, что это глупость немереная, но все равно…
– Но ведь они к тебе очень хорошо относятся, заботятся…
– Вот! – Люба, кажется, даже хотела вскочить, но удержала себя, вцепившись обеими руками в сиденье стула. – Именно так, как вы сказали! Хорошо относятся – именно! У нас еще кошка есть, и к ней тоже – хорошо! Заботятся, чтобы у нее корм, домик, точилка для когтей, к ветеринару, если что…
– Ну да. Это и есть забота. А что плохого? – я вспомнила про любимые Любой романы. – С чем ты сравниваешь-то? С книжками? Или со скандалами у Нинки?
– С чем сравниваю? – прищурилась Люба. – А вы их вообще-то видели?
Только тут до меня наконец дошло.
– Поняла! Ты имеешь в виду то, что между ними двоими! Ага.
– Ну да, – Люба опустила голову, на глазах ее показались слезы. – Это да. Лучше бы уж как сначала… По крайней мере… Они ведь вам, небось, и не рассказали, они никому не говорят, потому что это давно…
– Что как сначала? Что не рассказали?! – растерялась я.
– Ну что они меня из приюта взяли… Мне пять лет было. Меня на вокзале нашли.
Так вот почему она просит вернуть ее в детский дом! «Чертовы куклы!» – мысленно выругалась я в адрес сплоченных Любиных родителей.
– Люба, мы с тобой еще непременно увидимся, – твердо сказала я. – Но сначала я хочу еще раз поговорить с твоими мамой и папой.
– Все скелеты из шкафов – на стол! – решительно сказала я сладкой парочке. – История вашей семьи. Почему у вас нет биологических детей. Как взяли Любу. Девочка у вас очень эмоциональная, много чувствует, но мало понимает. На высоте аффекта может действительно натворить каких-нибудь непоправимых глупостей.
Они переглядывались и сжимали друг другу руки до тех пор, пока мне (а мне не пятнадцать!) не захотелось просто завизжать. Любу я понимала уже просто замечательно.
– Я никогда никому вот так не рассказывала…
– Ну давайте уже! Люба!
– Хорошо… ради Любы…
