– В каком-то смысле это так, – кивнула я и процитировала: – «В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть…» А в каком-то смысле – не скажи. От тебя в вашей семье – гармония, так, как они ее понимают. Но ведь и тебе повезло: они о тебе всегда заботились и заботятся, тебя водили в музеи и учили играть на пианино, тебе дадут образование, такое, какое ты сама захочешь. Это ведь удача и хороший старт для девочки, кем-то забытой на железнодорожном полустанке, правда? Кроме того, тебя пустили не только погреться (это сомнительно), но и посмотреть на этот рябиновый костер – оно же ведь само по себе удивительное, редкое зрелище, особенно теперь, когда ты все знаешь. Немногие такое видали. Скажи?
– Да, – сразу же согласилась Люба. – Это очень… очень красиво. Я о таком, если честно, даже в книжках не читала.
– Ну вот. А у тебя же все только начинается, и тебе всяко скоро уходить от этого костра. И чтобы все двигалось, должна быть интрига, сюжет. А если в книжке все сиротки счастливы, все узлы распутаны, злодеи наказаны, а все оставшиеся прозрели и стали хорошими и понимающими, то это – что?
– Конец книжки! – сказала Люба и рассмеялась.
– А у тебя – только начало. И это начало, между прочим, – сто́ящее любого романа.
И она ушла в свою жизнь, оставив кисть рябины на моем столе.
Я встречала ее по дороге на работу, на переходе Краснопутиловской улицы. В те дни, в которые у меня был утренний прием, у нас явно совпадало расписание. Когда люди годами ходят по одному и тому же маршруту, они часто, не будучи лично знакомыми, запоминают и узнают друг друга. Одни и те же мужчины заводят машины или торопливо шагают по внутриквартальной дорожке к метро. Одни и те же сонные мамы тащат в садик капризничающих и постепенно увеличивающихся в размерах детей. Потом эти же дети, щебеча эмоционально и нечленораздельно, как воробьи в кусте, бегут в школу. Потом ходят солидно. И вот уже, возвращаясь после приема, я вижу, как недавние (мне так казалось!) мамы, превратившись в любящих бабушек, выгуливают в песочнице разноцветные неуклюжие фигурки в комбинезончиках. Наверняка и многие из них тоже узнаю́т меня. Это то, что выражается глаголом «примелькались».
Но здесь было другое. Ее невозможно было не заметить. Она носила широкое зеленое пальто с пелериной. У нее была рассыпанная по плечам копна золотисто-рыжих кудрей, которые она только в самые трескучие морозы (каковые у нас, в городе, как ни крути, приморском, бывают нечасто) прикрывала небольшой шапочкой. При этом никто не назвал бы ее красивой: нос слишком широкий и какой-то приплюснутый, большой рот в яркой помаде, широко расставленные рыжие глаза… Но запоминалась-то она, конечно, вовсе не всем вышеперечисленным!
Она выходила из затененного деревьями прогала между хрущевок и как будто летела к дороге. Зеленое пальто, пелерина и кудри летели вслед за ней. Ее рыжие глаза сияли золотым светом. Она не видела никого и ничего, кроме него. Он всегда ждал ее за переходом, припарковавшись к тротуару. Машина у него была длинная и черная, а в марках я не разбираюсь. Когда она оказывалась на островке безопасности, он выходил из машины. Он тоже обычно носил пальто, длинное, светло-серое, и вот он-то был красив, такой немного киношной мужской красотой: высокие скулы, прямой нос, седые виски… Он был очевидно старше ее, он старомодно-картинно обходил свою длинную машину и распахивал для нее дверь. Они не обнимались и не целовались при встрече, как нынче принято (если бы они это делали, я, несомненно, была бы разочарована), но, господи боже ж ты мой, как он на нее смотрел! В этом взгляде было все: восхищение, объятие, обладание, торжество и трагическая невозможность одновременно. А она просто сияла и любила – спутать это нельзя было ни с чем. Ее взор ласкал каждую пуговицу на его пальто (иногда она позволяла себе дотронуться кончиками пальцев до обшлага) и каждую морщинку на его лице. Он медленно снимал с нее перчатку и целовал ей руку. Что они говорили друг другу, я, разумеется, не слышала (но как же мне хотелось хоть раз подслушать!). Потом она садилась в машину, дверь захлопывалась, и они уезжали…
За долгие годы нашего странного знакомства я придумала про них, наверное, с десяток историй, одна другой краше и трагичнее. Обычно в этих историях он был несчастливо, но почему-то неостановимо женат, иногда он был агентом иностранной разведки и не имел права жениться в стране внедрения, иногда она была смертельно больна… В целом ничто не мешало моей в общем-то небогатой фантазии развлекаться в полную силу.
А потом они исчезли. Все когда-нибудь кончается, подумала я, и обычно, увы, кончается плохо. Но все-таки, последним усилием угасающего сюжета, я, в благодарность за многолетний утренний позитив, придумала их истории счастливый конец: они наконец-то смогли пожениться и уехали куда-нибудь далеко-далеко, где закаты над морем и красное вино в высоком бокале под растрепанными пальмами.
И забыла про них.
