Она приехала в Питер совсем девчонкой из какой-то пьяной тьмутаракани. Ни кола ни двора. За десять лет на фабрике заработала комнату в большой темной коммуналке, в которой можно было без дополнительных декораций снимать ужастик. «Понаехали тут!» – называли ее коренные насельники. Была недурна собой, покладиста и хозяйственна. Хотелось тепла, сошлась с мужчиной, приходил, ночевал, она за ним всячески ухаживала, его все устраивало, но жениться не собирался. Она забеременела и решила родить – пусть будет настоящая семья. Коммуналка вынесла единодушный вердикт: вот сука, хочет к себе мужика ребенком привязать. Он сначала возмущался, а потом, видя ее твердость, вроде смирился: почему нет? Возраст уже не юный, и чего от добра добра искать? Родилась девочка, очень болезненная с самого начала. Отец к такому был не готов и окончательно испарился где-то через год. А к двум годам определились с результатами многочисленных обследований эскулапы: сложный генетический синдром, полиорганное поражение, до пяти лет не доживет. Девочку звали Светлана. Она немножко говорила, была очень тихая, ласковая, любила кукол и плюшевых зверей, когда было больно, плакала беззвучно, как роса с листьев стекает. Работать мать, конечно, не могла, про отца ни слуху ни духу, жила вообще без денег (что появлялось, уходило на лекарства), подачками и всякими случайностями. Коммуналка сказала: понаехали уроды и уродов себе нарожали! – однако кусок хлеба и тарелку супа, если попросить, всегда давали. Ей было трудно просить и выслушивать сопровождение тарелки, но иногда приходилось. Два раза лежали в больнице (там она отъедалась – на кухне всегда что-то оставалось), но после она решила: Светлана умрет дома, у меня на руках, а не в больничной реанимации.
Когда оставалось недолго (девочка уже не говорила и не узнавала мать), она как-то, оставив спящую Светлану, выбежала почти раздетая (был ноябрь) во двор, залезла на изрезанную подростками скамейку, сорвала рябиновую замерзшую гроздь, стояла, ела, утоляя рябиновой горечью и голод (до этого ничего не ела два или три дня), и ничем не измеримую горечь внутри. Он сначала смотрел издали, потом подошел и спросил по-английски: «У вас все в порядке?» Она рассмеялась ужасным смехом и попросила сигарету.
– Что у вас случилось? – уже по-человечески переспросил он.
– У меня прямо сейчас умирает дочка, – ответила она.
Потом она курила, смеялась, плакала, плевалась, ее тошнило оранжевым рябиновым соком. Он стоял рядом. Когда она успокоилась, они вместе, молча пошли наверх.
Он был с ней до самого конца. Сидел с девочкой, носил ее на руках. Помогал ухаживать, мыл, покупал продукты и давал лекарства. Позвонил родителям и на работу. Его родители обращались в милицию: он сошел с ума, эта баба опоила его наркотиками. Коммуналка сказала: совсем стыд потеряла, у нее дочь помирает, а ее, вишь, на блядки с первым встречным потянуло!
Светлана умерла. Коммуналка явилась в крематорий всем составом, а потом скинулась и организовала щедрые поминки, на которых все напились в хлам и в темном коридоре по очереди признавались ему в любви: ты – мужик! Наконец-то и ей, горемыке, хоть в чем-то счастье улыбнулось!
Он вырос в благополучной семье, любимым и балованным ребенком, где раскроешь рот – и сразу несут в клювик. Выучился, работал в папиной фирме. Ему было скучно. Он никогда не видел близко ничего подобного, только в книжках или в кино. «Понимаете, она дала мне не часть, а весь огромный мир в его целостности, – говорит он сейчас. – Я впервые увидел его ужасную красоту, я словно заново родился на этих поминках. И еще моя жена и Светлана вернули мне меня самого – только с ними я впервые узнал, что я такое».
Родители прокляли его тогда, да и сейчас с его женой и Любой общаются через губу. Они с женой на них не обижаются, а вот Люба раньше, кажется, переживала.
Медики не давали никаких гарантий: да, наследственное, да, следующий ребенок тоже может умереть. Они хотели, чтобы настоящая семья, и решили взять из детдома, старше четырех (в этом возрасте умерла Светлана) и мальчика (чтобы не сравнивать). Потом прочитали в газете: на железнодорожной станции в ее родном городке нашли пятилетнюю девочку, очень худую, кажется ее привезли откуда-то и бросили. Поехали в тот же день. Конечно, им Любу не отдали. Почти год тянулось – приют, оформление документов… Их очень удивило: уже через неделю Люба стала называть их мамой и папой.
– Люба знает про Свету?
– Конечно нет. Не хватало еще, чтобы она думала: меня взяли вместо нее.
– Вы расскажете. Вот так, как мне сейчас.
– Я не смогу.
– Конечно, одна не сможете. Вдвоем вы сможете всё. Даже это.
Девочка держала в руке спелую кисть рябины. У меня защипало в носу.
– Я им действительно не нужна, – грустно сказала она.
