Капелька яркого воска стекла к пальцу старческой ладони, огонёк церковной свечи пошатнулся, помог протанцевать густой, строгой тени на полу, падающей от Дарины Славовны, бормочущей молитвы. Серебряное кадило, подаренное Анжелой на девяностолетие, подвешенное на Г-образном кованом кронштейне с правой стороны икон, пропитывало воздух запахом ладана. В сумеречном свете приспущенной люстры над столом по центру комнаты лежала раскрытая библия, возле неё — открытые, затёртые от многотысячных чтений пожелтевшие страницы молитвенника, заканчивающиеся строками: «… помилуй мя, грешнаго». И было от чего молиться, было что замаливать.
Дарина Славовна происходила от старинного дворянского рода, который был уничтожен после переворота семнадцатого года прошлого столетия. Мать она помнила плохо: та умерла от болотной лихорадки после поездки в Африку, когда ей было пять лет. Дарину воспитывал отец и родная сестра матери — воспитывали в благочестии и нравственности. Отец больше не женился, и детей, кроме неё, у него не было. Куда бы он ни шёл, куда бы ни ехал, он везде брал дочь с собой. Человеком он был набожным, старался не пропускать лишний раз богослужения и обязательно брал с собой маленькую Дарину в православный храм или церковь. Её глаза восхищались величию божественности, росписью сводов, святыми, млели от созерцания блеска сосудов, лампад, позолотой икон. Волшебная сила песнопений заставляла трепетать в блаженстве, порождая слёзы в детских крупных глазах. Но ещё больше она обожествляла отца. Вспоминая о нём, когда он уходил на службу, Дарина видела его строгий, умный взгляд, офицерскую кокарду на его фуражке, добрую отцовскую любовь. В их доме всегда был свет, в их доме всегда была Русь. В их доме часто торжествовала радость. А потом пришла Гражданская война, красный террор залил их землю, уничтожил мир, погубил их светлую Русь. Милого папы не стало: он остался лежать в поле, порубленный шашками. Дом, где родилась и прожила всё детство и часть юности, пришлось оставить. И Дарина с сестрой мамы уехала в Сибирь. Помыкавшись по холодным и голодным городам, они решили уехать на Кавказ, где купили добротный двухэтажный дом, возвышавшийся над скалой. Марианна Демидовна в ещё большей строгости продолжала воспитывать Дарину. Она сама выбрала ей мужа и дала наказ, чтобы так же определяла место в жизни своим детям. Она вела Дарину за руку по жизни, во всём поддерживала и помогала вплоть до собственной кончины.
Дарина Славовна хорошо переняла назидания сестры матери: воспитателя, учителя и друга в одном лице, желавшей ей только добра, и впитала в кровь понятия родовой связи, помощи рода, поддержки семьи. Только семья и род — главный и единственный рай на этой земле. Но её первенец, сумасбродная дочь Марта не желала и слышать о благовоспитанности, покорности родителям, не ставила главной добродетелью — нравственность. В шестнадцать лет дочь принесла в подоле, за что Дарина Славовна и выгнала её из дома, избавляясь от позора, что в дальнейшем и привело к череде самоубийств её детей. И уже лет тридцать как Дарина Славовна усиленно замаливала грехи — излишнюю праведную жёсткость, лишившую её всех деток. Семерых.
Она покинула дом, где родила и потеряла детей.
Старуха воткнула свечу в глиняный крестообразный подсвечник, шаркая тапками, пересекла комнату по скрипучему полу. Слёзы старости увлажняли веки: шутка ли — почти век, как живёт. И, кажется, конца края жизни не видно. Тихо тикали ходики. Тишина обволакивала, умиротворяла. Она подошла к рамкам фотографий, висевшим на стене сразу за печью. Восемь рамок с ликами родных взирали на неё и — прощали. Старуха вытерла глаза носовым платком, ладонь, увитая вздутыми венами, легла на мутное стекло портрета мужа.
— Вы простите меня, — тихо произнесла Дарина Славовна. — Никак жизнь не отпускает свидеться с вами. Никак смертушка не забирает увидеть моих кровиночек. — Она прикрыла глаза, мысли и воспоминания промчались одним мгновением. Она промычала грустную мелодию, пошатываясь, долго и часто кивала. — Что же ты Никита не остался со мной? Оставил одну-одинёшеньку. Зачем последовал за детьми?
