– Но ведь то, что ты сказал, – вскричал он, – умно и справедливо!
– А иначе разве можно было бы пробить брешь в книге Натана? – сказал Лусто. – Вот тебе, дружок, первая форма статей, предназначенных для разгрома произведения. Это критический таран. Но есть и другие формы! Всему обучишься. Когда тебе прикажут говорить о человеке, которого ты не любишь, а владелец газеты, в силу необходимости, принужден дать о нем отзыв, ты прибегнешь к тому, что мы называем редакционной статьей. В заголовке ставят название книги, данной на отзыв; статью начинают общими фразами, – тут можно говорить о греках, о римлянах, а затем в конце сказать: «Эти соображения обязывают нас обсудить книгу такого-то, что и послужит темой второй нашей статьи». А эта вторая статья так и не появится. И вот книга задушена двумя обещаниями. В настоящем случае тебе надо написать статью не против Натана, но против Дориа; значит, требуется таран. Для хорошей книги таран безвреден, дурную книгу он пробьет до самой сердцевины: в первом случае он бьет только по издателю; во втором – оказывает услугу публике. Эти формы литературной критики применяются также в критике политической.
Жестокий урок Этьена вскрыл все тайны журналистики, и впечатлительный Люсьен с удивительной ясностью понял сущность этого ремесла.
– Поедем в редакцию, – сказал Лусто, – мы там встретим наших друзей и условимся, как повести атаку против Натана; ты увидишь, они будут хохотать.
Приехав на улицу Сен-Фиакр, они поднялись в мансарду, где составлялась газета, и Люсьен был удивлен, восхищен, увидев, с какой радостью его товарищи приняли предложение разгромить книгу Натана. Гектор Мерлен взял листок бумаги и написал следующие строки, предназначавшиеся для его газеты:
В «Отделе юмора» ближайшего номера Лусто поместил заметку:
Речи Лусто были для Люсьена подобны факелу, желание отомстить Дориа заступило место и совести, и вдохновения. Три дня он не отрываясь работал над статьей в комнате Корали, сидя перед камином; Береника ему прислуживала, притихшая и внимательная, Корали оберегала его покой. Наконец Люсьен набело переписал критическую статью, занявшую почти три столбца и отмеченную высокими качествами. Он поспешил в редакцию: было девять часов вечера. Он застал там сотрудников и прочел им свой труд. Все слушали серьезно. Фелисьен, не сказав ни слова, взял рукопись и сбежал вниз по лестнице.
– Что с ним? – вскричал Люсьен.
– Он понес твою рукопись в типографию, – сказал Гектор Мерлен, – это верх мастерства, слова не выкинешь, строчки не прибавишь.
– Тебе только укажи путь! – сказал Лусто.
– Желал бы я видеть, какую мину состроит Натан, прочтя завтра вашу статью, – сказал другой сотрудник, сияя от удовольствия.
– С вами опасно ссориться, – сказал Гектор Мерлен.
– Хлестко? – с живостью спросил Люсьен.
– Блонде и Виньон упадут в обморок, – сказал Лусто.
– А я еще написал для вас статейку; в случае удачи можно дать целую серию этого жанра.
– Прочти, – сказал Лусто.
И Люсьен прочел одну из тех прелестных статей, создавших благоденствие газетки, где он на двух столбцах описывал какую-нибудь подробность парижской жизни, рисовал какой-либо портрет, тип, обычное явление или курьез. Эта проба пера, озаглавленная «Парижские прохожие», была выполнена в новой и своеобразной манере, где мысль рождалась от звучания слов и блеск наречий и прилагательных возбуждал внимание. Эта статья так же отличалась от серьезной и вдумчивой статьи о Натане, как «Персидские письма» отличаются от «Духа законов».
– Ты – прирожденный журналист, – сказал Лусто. – Статья пойдет завтра. Писать можешь сколько душа пожелает.
– Ну! – сказал Мерлен. – Дориа в ярости от двух снарядов, которые мы метнули в его лавку. Я только что от него; он изрыгал проклятия, срывал злобу на Фино; ведь тот ему сказал, что газету он продал тебе. А я, отведя его в сторонку, сказал ему на ухо: «Маргаритки» вам дорого обойдутся! К вам приходит талантливый человек, а вы его выпроваживаете. Мы же встречаем его с распростертыми объятиями!»
