Пескова позанималась с покупательницей, молча отпускала ей из своих товаров сахар, потом гречневую крупу, муку, такую покупательницу жаль было упускать, и Анастасия работала споро, с профессиональной ловкостью, с заметной экономностью движений, безошибочно набирая нужный вес. Петр, насмотревшийся такой работы в своем магазине, высоко оценил торговые навыки Анастасии. Но, когда она вновь обратила свое лицо к нему, Петр не узнал его: сквозь слой белил и румян проступил серый цвет бледности кожи, а глаза наполнились влажной скорбью. И Петр поспешил сказать:
— Извините, Анастасия Кирьяновна, я не хотел сделать вам больно… Я лучше уйду, прощайте.
— Нет, погоди, — почти взмолилась Анастасия. — Мне, кажется, надо выговориться со своим горем… Жизнь так нас опутала своей серой вязкой паутиной, что не с кем даже поделиться своим горем и бедой, — она поправила на голове белый колпак, убрала под него выбившиеся волосы. — Вот хоть тебе расскажу все, — она болезненно улыбнулась, сумрачно сдвинула брови, и Петр увидел, что сдерживаемая ею боль, укрываемая от людей, должно быть, с неимоверными усилиями, вдруг проступила сквозь всю ее внешнюю беззаботность и напускную бодрость. — Оттого, что приключилось с Федором, я очутилась вот в этой палатке, так как все мои радужные мечты о большом торговом деле рухнули. Первым делом, ему пришлось перенести тяжелую операцию, даже две — одну за другой по одному и тому же месту, и ему удалили почти весь желудок. А как нынче лечат? За все — плати — и за марлю и вату, и за лекарства… На одни капельницы тысяч двадцать угрохала. Одним словом, все, что было скоплено для разворота своего дела, все ушло на операцию и на поправку его. Только он встал на ноги, конечно же, страшно отощал, питание дробное, а чтобы быстрее поправлялся, и подбирать надо было все попитательнее. И вот толкнуло меня уступить ему сесть за руль и поехать нам за сахаром… — тут она сделала на губах подобие улыбки, — туда, куда всегда ездили. Все прошло хорошо, вернулись благополучно. Он высадил меня на троллейбусной остановке, а сам погнал машину во двор к матери, — она тяжело вздохнула, смахнула набежавшую слезу, отпустила очередную покупательницу и продолжала: — Я пришла домой, но чувствую — сердце волнуется, мысль сверлит; вдруг он вздумает сам разгружать машину и повредит себе что-нибудь, либо шов разойдется. Бросила все, сама на троллейбус… открыла калитку, а он с дворовой стороны лежит под воротами, и голова в луже крови, бросилась к телефону, спасибо, телефон в будке исправный и скорая быстро примчалась, а милиция первой прискочила… Федор был без сознания, но жив, вовремя я хватилась, сердце провещевало правильно. Так что вторично находился он на грани жизни и смерти. Сейчас после операции поправляется, поднялся, но все равно каждый день езжу в больницу — кормить надо… на больничном не поправиться, опять же надо и лекарства еще покупать, на все — деньги, все платное.
— Так что же произошло? — сочувственно спросил Петр.
— Он сам уже рассказывает, что грабители поджидали его во дворе, за воротами. Как только он открыл калитку и шагнул во двор, его ударили чем-то по голове, а сами на машину, и ходу. Значит, заранее все подследили, рассчитали, использовали момент, что он один, машина работает на улице, садись и гони.
— Машину не нашли, конечно, и грабителей тоже? — предположительно, по другим случаям воровства, которыми реформаторы наполнили нашу жизнь, высказал мысль Петр.
— Как раз, спасибо, машину нашли, — криво улыбнулась Анастасия, — в первом лесочке за городом, целую и невредимую, конечно, пустую, видно, торопились перегрузить сахар и смотаться, или что-то шевельнулось в душе, что не изломали ничего и не спалили, — она снова криво улыбнулась, но тут же у нее навернулись слезы, и она добавила: — Но разорили они нас дотла. Ведь эту партию сахара я покупала на последние копейки, все подобрала.
Она опять занялась с покупательницами, а Петр еще постоял в ожидании пока она освободится. Ему было жаль Федора и Анастасию. Ведь по существу, они жили своим трудом, правда, не без морального греха, бились, как рыбы об лед, однако считали себя по сравнению, например, с ними, Золотаревыми, более расторопными и удачливыми, могущими позволить себе слегка пошиковать с пренебрежением к принятым нравственным нормам.
Организуя для себя такую жизнь, они ошибочно посчитали себя под покровительством реформаторского, либерального государства, потому что активно отозвались на президентский призыв брать столько себе, сколько можешь проглотить. Они попытались приложиться к такой неумеренности и получили урок того, что от своего труда много не наглотаешься, свой труд держит тебя в достатке и в трудовой умеренности.
Петр оглянулся на базарную суету, прислушался к густому, массивному говору и к прибойному плеску разрозненных выкриков с кавказского Причерноморья и подумал, что из этой базарной толчеи порядочному, честному человеку не прорваться к купеческой неумеренности, не вынырнуть к воздуху из рыночной хрипоты и потливости.
