Меня буквально затрясло, когда я прочла в Интернете, что Кишинёв попал в семёрку самых уродливых городов планеты. Заключение вынес турист-австралиец, потрясённый нынешним состоянием так называемых Ворот города – двух многоэтажных жилых домов при въезде в город, высящихся по обеим сторонам шоссе, ведущего из аэропорта в столицу. Когда-то эти выстроенные уступами здания (первая секция у дороги – 16-ти этажная, а последняя – вдали от шоссе, в 6 этажей) сверкали белизной и радовали глаз. Сегодня они в серо-бурых потёках, покрыты плесенью, штукатурка облезла, вид непрезентабельный. Так же выглядят сотни многоэтажек на Ботанике, Рышкановке, Боюканах, построенных в 60–70-е годы, не только «хрущёвок», но и девятиэтажных жилых домов. У городских властей до них руки не доходят. Их не ремонтируют, не обновляют, так и стоят грязные, серые, громоздкие коробки с захламленными балконами – «смертельные ловушки для жильцов», по мнению гражданина Австралии. В Москве такие сносят.
Горько сознавать, что так воспринимают сейчас Кишинёв цивилизованные иностранцы. Город за пределами центральных улиц действительно стал напоминать огромное торжище: киоски, будки, будочки, пристройки к домам, занимающие значительную часть тротуара, и это тоже торговые точки. Вот что удивляет: производят мало, но торгуют на каждом углу. Открылось множество кафешек и забегаловок, об антисанитарии в них говорить не хочется. Нищих и попрошаек в центре стало меньше, наверное, вымерли. И без того огромное кладбище «Дойна» ещё больше разрослось. Для богатых появился на кладбище особый квартал с дорогущими склепами. И всё же я бы никогда не назвала Кишинёв самым уродливым городом. Грязным – да, запущенным – да, разрушающимся – да, но не уродливым.
Трижды прав Сергей Эрлих, когда в очень злободневной публикации «Табор возвращается на свадьбу» утверждает: «Когда люди с родоплеменным мышлением управляют государством и обеспечивают его идеологию, тогда государство рушится вместе с городской инфраструктурой социальной жизни».
Наши немецкие друзья, интеллектуалы (четыре года на рубеже 1980–1990-х провели в России, где Катинка Диттрих основала московский институт Гёте), слушая мои рассказы о происходящем в Кишинёве (я ежегодно бываю в молдавской столице), поначалу усматривали в действиях унионистов нечто общее с немецкой молодёжью, разрушившей Берлинскую стену и ликовавшей по случаю воссоединения двух Германий. Со временем они поняли, что аналогия эта неуместна. Их не меньше меня удивляло покорное «молчание ягнят», основной массы населения, в ответ на явное разрушение молдавской государственности, а ещё больше – удручающее безразличие, с которым народ взирал на уничтожение памятников старины, разграбление предприятий и осквернение мест отдыха и досуга, словом, на гибель своего привычного уклада жизни.
«Просто какая-то молдавская отрыжка Шопенгауэра!» – воскликнула однажды по этому поводу Катинка. «Волю к жизни забудь, говорил Шопенгауэр», – всплыла ёрническая фраза Аксёнова из «Кесарева свечения». Мы немного подискутировали о взглядах этого самого романтичного из немецких философов. Конечно, Шопенгауэр вошёл в сознание потомков прежде всего как философ мировой скорби. Влияние его было колоссальным. Но я доверяю мнению Ницше, самого проницательного из его читателей, который считал, что многие так называемые «ученики» Шопенгауэра не заметили главного, а «прельстились мистическими увёртками философа вроде – „Смерть есть настоящая цель бытия“». Когда в нашей застольной беседе прозвучала идеологема – «Воля к смерти», я невольно вспомнила споры о «миоритическом сознании» молдаван, которые последнее время идут в интеллектуальных румынских кругах (читаю о них в Интернете), вспомнила и саму поэтическую легенду «Миорица», эту жемчужину молдавского фольклора, а точнее – трагический миф.
Перед тем как закончить работу над этой книгой, я приехала в Кишинёв в сентябре 2013-го, чтобы пройтись по его улицам, поработать в отделе редких книг Национальной библиотеки, но главное – проверить справедливость своих наблюдений и выводов о переменах за 20 лет независимости и нынешней ситуации в республике. Я опиралась на беседы с коллегами, знакомыми и друзьями, бывшими студентами из первых выпусков, людьми разных национальностей, по преимуществу молдаванами. Некоторым я зачитывала страницы из Приложения № 2, других просто знакомила с планом книги и её общей направленностью. Беседы эти помогли откорректировать текст. Но неожиданно помощь пришла и с другой стороны: многое прояснили недавно изданные в Кишинёве книги профессора Виктора Боршевича «Молдавский иероглиф», политолога Богдана Цырди «Республика Молдова: деконструкция страны и народа», статьи известного журналиста Константина Старыша, друга умершего при загадочных обстоятельствах Константина Кирошко, подававшего надежды журналиста, сына моей коллеги, которого я знала с младенчества.
