Утраченный воздух полностью

На праздники – Рош-ха-Шана (еврейский Новый год в Бессарабии называли Рошошунэ), Хануку, Пурим и Песах – семейство отъедалось. На Рошошунэ трапезу начинали яблоками с мёдом, чтобы год был сладкий. Круглая белая плетёная хала символизировала круговорот года. Как закуску подавали рубленую печёнку или форшмак (рубленую селёдку). Обязательно фаршировали рыбу – карпа со щукой, голова доставалась старшему, обычно – отцу, чтобы он был головой всему. Всегда делали кугели (круглые запеканки) из бурячков (в Бессарабии слово «свёкла» было не в ходу), блюда из фасоли, разные цимесы (сладкий овощной десерт). На Хануку требовалось много масла: жарили пончики и латкес – картофельные оладьи, пекли творожную запеканку. На Пурим пекли ументашен – треугольное печенье с маком или сливовым джемом и орехами. Напекали его очень много, так как положено было посылать угощение (шолохмунес), а то и подарки родственникам, друзьям и ребе[13] (у Ольшанских был свой ребе). Ицик любил относить свёртки со сладкой выпечкой родственникам, там его обязательно угощали, а иногда давали и денежку. На Песах ели мацу в самых разных видах, при этом уходило много яиц, картофеля, готовился а голдене юх – куриный бульон с манделах (шариками из теста, зажаренными в масле), жарились куры или молодой барашек и опять же – фаршированная рыба.

В семье Ольшанских всегда отмечали субботу (шаббат, в Бессарабии – шобес). В пятницу вечером мать зажигала две свечи в красивых подсвечниках, произносила при этом молитву. В субботу нельзя было выполнять любую работу, зажигать огонь. Для этой цели даже в их бедной семье был специальный работник: шобес-гой, а конкретно – жившая по соседству христианка тётя Вера. В субботу она обслуживала все еврейские семьи двора. И даже отец семейства, заядлый курильщик, не выпускавший самокрутку из пожелтевших от курева пальцев, в субботу не курил.

Когда Ицик подрос и у него появились школьные друзья, ему стало перепадать и во время христианских праздников. Среди его друзей школьных лет даже преобладали православные. Но об этом позже.

До трёх лет Ицик наблюдал уличную жизнь из окна или со ступенек их «парадного» входа – в зависимости от погоды. Самостоятельно выходить на улицу ему ещё не разрешалось. Время проводил он обычно в одиночестве, редко с бабушкой, матери же и присесть было недосуг. Но одиночество его не тяготило: ему нравилось наблюдать.

Жизнь за пределами дома, особенно в тёплую пору, начиналась уже в пять утра. Крестьянские подводы двигались по Георгиевской вверх в сторону базара безостановочно. Цоканье подков по булыжникам, скрип и погромыхивание телег, понукания возчиков сливались в ровный гул, он был привычен и не нарушал утреннего детского сна. Бывало, бессарабские крестьяне добирались из ближних сёл пешим ходом. Шли они босые. Минуя «рогатку», они выходили на первую мощёную улицу – Вознесенскую и вскоре сворачивали на Георгиевскую. Присев на ступеньки у двери Ольшанских, ведущей в комнату, где стоял платяной шкаф и спали дети, они одевали кто сапоги, кто – плетёные постолы (лапти), приобщаясь к городской цивилизации. Дальше идти босиком считалось неприличным.

Первой во двор приходила молочница. Она шла в город из Колоницы, приходили молочницы и из других сёл – Будешты, Малоешты. Путь был не близкий. Женщина несла свои бидоны на коромысле. Она заходила в кухню (двери не запирались на ночь), наливала 2 литра молока в бидон, приготовленный с вечера на столе, и удалялась. Расчёт происходил раз в неделю. Никогда никакого обмана. К Ольшанским молочница продолжала приходить и в 50-е годы.

Вскоре после рассвета улица оглашалась криком: «Бублики! Свежие бублики!» Это кричал продавец, у которого спереди, упираясь в живот, висела большая круглая плетёная корзина, полная пахучих блестящих бубликов. Руки его были свободны. Многие покупали его товар к завтраку, но у Ольшанских бублики редко появлялись на столе, для Ицика это было лакомство.

Затем наступало время зеленщиков. Они приносили свой товар – в основном овощи: картошку, лук, чеснок, капусту, редьку, гогошары, огурцы, помидоры, пучки петрушки, укропа, леуштяна – в плетёных прямоугольных корзинах на коромысле.

Время от времени раздавался крик: «Стёкла вставляю! Стёкла вставляю!» Это был мужичонка с плоским деревянным ящиком. Если появлялась потребность, он снимал с плеча тяжёлую ношу, вынимал из ящика стекло, тут же стеклорезом отрезал лишнее и ловко вставлял недостающую часть стекла в раму. Редко кто заменял целое стекло, беднота предпочитала вставлять более дешёвые кусочки.