«Ножи точу! Точу ножницы!» – эти возгласы заставляли Ицика срываться с места. Даже если их семья не нуждалась в этих услугах, он бежал посмотреть, как работает старик-точильщик. Сняв с плеча станок, он ногой приводил в движение точильный камень. Вращение набирало скорость. От соприкосновения ножа с поверхностью камня летел сноп искр. Вот этого мгновенья и ждали мальчишки, собиравшиеся вокруг точильщика. Шутка сказать – бесплатное зрелище! Почти фейерверк! Закончив работу, точильщик шёл дальше, некоторое время мальчишки сопровождали его.
Желанным для ребятни было и появление старьёвщиков. Обычно они появлялись с мешком за спиной, но был один, который приезжал на телеге. Ему можно было отдать кое-что из сломанной мебели: табуретку, тумбочку, продавленную тахту, колченогий стул. А вообще-то несли всякий хлам: обноски, старые пальто, сношенную обувь, совсем уж прохудившиеся кастрюли. За это можно было получить красного, жёлтого или зелёного петушка на палочке (конфету-леденец), его можно было долго лизать и обсасывать, девочкам перепадали дешёвые колечки с камушками-стёклышками и другие «сокровища».
Двумя кварталами выше на улице находилась Георгиевская церковь. Ей было более ста лет, она помнила Пушкина. Привычный колокольный звон сзывал прихожан к заутрене, обедне, вечерне. Небольшая стройная церковь стояла за кованой оградой на возвышении. Её изящная колокольня, увенчанная высоким конусообразным шпилем с крестом, чётко выделялась на фоне неба. С этой церковью, как мы увидим, были тесно связаны детские годы нашего героя.
Он вспоминал перекличку колоколов. Сначала звонко тенькнула колокольня церкви Благовещения, что на Пушкинской горке, тотчас отозвались баритоны Мазаракиевской – Рождества Богородицы. Подхватила благовест деревенская Рышкановская, названная в честь святых царей Константина и Елены, затем вступала Георгиевская, голос которой Ицик сразу узнавал, и позже всех подключалась болгарская церковь Вознесения. Скоро колокольный звон плыл над всем нижним городом. По утрам, когда колокола начинали свою медноголосую перекличку над хитросплетением узких улочек, семья Ольшанских уже давно была на ногах.
Если взять от Георгиевской церкви правее, можно было выйти на Кожухарскую (ныне произносят по-молдавски – Кожокарилор). Там раскинулись два больших постоялых, или заезжих двора – «хана», один из них принадлежал Толцису. Это была известная в Кишинёве фамилия, целый клан: один из них держал шинок на Георгиевской, другой был врачом. Между Кожухарской и Георгиевской находился небольшой Общий переулок (сейчас его уже нет), там располагалась домашняя пекарня Шмуклера, куда Ицика частенько посылали за хлебом. Относительно недалеко находилась пекарня Шабельмана. Тот выпекал много разных хлебобулочных изделий, которые в специально оборудованных будках на телегах тут же развозились по бакалейным лавкам и магазинчикам. Запах свежевыпеченного хлеба витал над кварталом. А Шмуклер довольствовался малым, пёк только для своих клиентов, проживавших неподалёку, но хлеб у него получался вкуснее и был подешевле. К тому же на Пурим он одаривал детей своих постоянных покупателей небольшими плетёными калачиками.
Обычно Ицик покупал или брал в долг, смотря по семейным обстоятельствам, круглый хлеб, поперёк которого шла круглая полоска, напоминающая хрустящий бублик. Однажды он не устоял перед соблазном и начал отщипывать от бублика, и пока дошёл до дома, не заметил, как весь съел. Дома отец спросил: «А где же бублик?» Ицик, потупившись, промямлил, что ему дали такой хлеб. Отец велел пойти к Шмуклеру и поменять хлеб. Тогда малыш ударился в рёв и признался, что бублик съел по дороге. В тот раз его не побили, но урок был усвоен: врать нельзя.
Хлеб продавался и в бакалейной лавке Когана, но Ольшанские заходили туда только при крайней надобности. В ней можно было купить всё. Товары были аккуратно расставлены на полках, уходящих вглубь магазина. Лавка была узкой, но длинной. Хозяева жили при ней, в их квартире было два входа: со двора и из самой лавки. Семья Когана была многодетной, но их дети никогда не путались под ногами у покупателей. В лавке было чисто, заплесневелых товаров не водилось. В ней всегда находился хозяин или его старший сын. У входной двери был прикреплён колокольчик, войти и выйти незамеченным было невозможно.
Ицика посылали к Когану за селёдкой. Бочка с селёдкой стояла недалеко от двери. Однажды он стал свидетелем, как бедно одетый молдаванин в потёртой кучме уронил в бочку с селёдкой купленную им половину буханки чёрного хлеба. Хозяин накричал на него, насадил хлеб на вилку, которой доставал селёдку, отдал растяпе и выставил из лавки. Выйдя из лавки, Ицик увидел его, с жадностью поедающего хлеб. Он подмигнул мальчонке, и Ицик понял, что мужичок вовсе не растяпа, а «уронил» свой хлеб умышленно, чтобы он пропитался рассолом. «Пальцы молдаван», которые вспомнил Кнут в своём знаменитом стихотворении, оставались по-прежнему расторопными.
