Ицику было пять с половиной лет, когда его приняли в детский сад при Георгиевской церкви. Заведение это было благотворительным. Взглянув на ребёнка, настоятель велел остричь его льняные кудри, длинные, как у девочки. Ицик не давал себя постричь, но молодая соседка, к которой он питал слабость, сумела его уговорить и постригла, сделав похожим на мальчика. Так что в детский сад он пошёл впервые остриженным. С утра и до двух часов мальчик находился там под присмотром и был совершенно счастлив. Группа состояла из 15–20-ти детей разного пола и разных конфессий. Языком общения был румынский. Дома у Ицика говорили на идише и по-русски, но с детских лет он понимал и говорил и по-румынски. Родители румынского не знали. Воспитательница в садике проводила с ребятишками различные занятия. Много времени уделялось разучиванию стихов, танцев и песен. С той поры и на всю жизнь он запомнил мелодию рождественской песни немцев о ёлочке:
Ицик сам приходил в детский садик, его никто не сопровождал. С собой он приносил расписную жестяную коробочку, в которой хранился его завтрак – иногда это был хлеб с кусочком брынзы, иногда кусок хлеба с яйцом, сваренным вкрутую. У коробочки была ручка и откидная дверца. У каждого ребёнка было своё место, где полагалось повесить коробочку или мешочек. В первый день он не хотел расстаться с коробочкой, крепко держал её ручонками, опасался, что отнимут. Чуть не плача подчинился требованию незнакомой воспитательницы и повесил своё богатство на указанный крючок на вешалке в коридоре. Через открытую дверь классной комнаты он то и дело поглядывал, на месте ли коробочка. Во время перерыва он съел свой завтрак и успокоился. А потом привык и, приходя, сам вешал коробочку с завтраком на место.
Ему нравилось здесь всё, ведь впервые кто-то из взрослых занимался с ним, учил, отвечал на вопросы, и при этом без подзатыльников. И то, что у каждого было своё место, и то, что давали бумагу и цветные карандаши – предмет его мечтаний, – всё это наполняло его радостью. Если кто-то шалил, его круглые серые глаза выражали недоумение. Год пролетел быстро. Наступило лето. К этому времени Ицик не просто знал алфавит. Он самостоятельно научился читать, причём и по-румынски, и по-русски. Он рисовал буквы, выискивал общие для двух алфавитов (а = a, б = b, г = g и т. д.), складывал в слова. Склонность к анализу и системности была, видимо, дана мальчику от природы, а с годами способность анализировать и систематизировать станет частью его натуры.
Когда, сидя в уголке, сжав губы и наморщив лоб, Ицик выводил буковки, он напоминал маленького старичка. Рассиживаться, однако, особенно не приходилось. Старший, тринадцатилетний брат уже давно зарабатывал на жизнь, трудился подмастерьем у портного. Ицику предстояло пойти в первый класс, а пока лето только началось, и мальчишке, по мнению отца (у матери, похоже, своего мнения в семье вообще не было), нечего бездельничать. Он даёт ему работу по своей сапожной части. Усевшись на низкий табурет (по росту), он обрабатывает кожу для подмёток. Для того чтобы кожа была плотной и не пропускала влаги (тогда ведь ещё не было обуви на микропоре), её нужно было подготовить особым способом. Подмётки замачивали на сутки, затем обтирали, слегка подсушивали, а потом влажные мягкие подмётки нужно было выколачивать по всей площади, чтобы влага окончательно ушла. И вот на коленки малышу кладётся тяжёлая металлическая доска, на которую отец помещает подмётку, и мальчонка тяжёлым молотком выбивает кожу, доводя до нужной кондиции. Уходит на это около часа, а ведь подмёток две!
Другое задание – выпрямление гвоздиков. Это были специальные гвоздики-тексы, которыми фиксировали заготовку верхней части обуви, когда её натягивали на колодку. Колодок у отца было много. Использованные тексы нужно было, аккуратно работая молоточком, выпрямить: какая ни есть, а экономия. Через год-полтора он выполнял уже более серьёзные поручения: на базаре в лавочке кожевника покупал кожу для подмёток. Напрасно продавец пытался всучить ему абы что: мальчишка уже знал, какого качества и размера должен быть кусок. Отец давал ему газетную копию подмётки, которую Ицик располагал на выбранном куске кожи, учитывал необходимый припуск, смотрел, чтобы кожа была одинаковой толщины, без вмятин, дырочек и залысин. Хорошо знал: если ошибётся – колотушек не миновать.
