3 июля 1940 года на Соборной площади (её вскоре назовут площадью Победы) состоялся парад советских войск. Принимал его командующий Южным фронтом генерал армии Г.К.Жуков. Всего пять лет отделяло этот парад от парада Победы на Красной площади Москвы, который будет принимать всё тот же Жуков, но уже легендарный маршал! Но какие страшные пять лет ждут впереди участников кишинёвского торжества – этого не дано было знать тем, кто в это утро высыпал на площадь и Александровскую улицу. Между тем тот факт, что Красная Армия, войдя в Бессарабию, оказалась в 180-ти километрах от румынских нефтяных скважин в Плоешти, обслуживающих Германию, давал повод к мысли о том, что война не за горами. Но мысли горожан были заняты сиюминутными заботами.
Двенадцатилетнему Ольшанскому казалось, что весь город от мала до велика оказался на улицах. Повсюду реяли красные знамёна. Плакаты, лозунги, портреты вождей, лица которых ещё не успели примелькаться… Его интересовала техника. Пробраться к своему привычному месту у Арки Победы не удалось, пришлось довольствоваться развилкой на дереве на углу Александровской и Синадиновской. Это тоже был хороший пункт наблюдения. Его удивило, что наряду с танками (их было около ста) и орудиями в основном на конной тяге, мимо протарахтело около ста тракторов, они также тащили за собой пушки. От выхлопных газов трудно было дышать, но он дождался, когда в воздухе показались самолёты. Они тоже участвовали в параде. Исаак питал слабость к авиации.
Газета «Правда» на следующий день писала: «Александровская улица Кишинёва приняла праздничный, нарядный вид. … Десятки тысяч рабочих, служащих, интеллигенции с детьми пришли посмотреть вооружённые силы социалистической родины. Они тесными рядами окаймили место парада, выстроившись вдоль всей улицы. Радостные лица, сияющие улыбки, восторженные возгласы, крики приветствия…»
После парада состоялась грандиозная демонстрация. Некоторое время Ицик наблюдал за происходящим. Корреспондент «Правды» так написал об этом: «На Александровской бесконечной вереницей шли колонны со знамёнами и портретами вождей, с флагами и цветами. На тротуарах шпалерами стоял народ, встречая криками “ура” каждую проходящую колонну. На каждом балконе толпились люди. Мальчишки гроздьями висели на деревьях. Песни, крики «ура», возгласы ликования перекатывались из края в край кипучего южного города».
Перемена декораций вызвала неоднозначную реакцию у жителей. Часть румынских граждан поспешила уехать в запрутскую Молдову, в то время как многие бессарабцы, оказавшиеся по своим делам в Бухаресте, Яссах и других городах по ту сторону Прута, хотели вернуться и воссоединиться с семьями. Среди последних была и Рахиль Ольшанская. Она решила переправиться через Прут в районе Унген, но чуть не стала жертвой произвола: какому-то солдату пришла мысль сбросить молодую «жидовку» с моста в реку. Но первым делом он вцепился в её чемодан. Спас её румынский офицер, отогнав солдата.
В день возвращения Рахили в отчий дом Ицик простился с Митикой Мындрыштяну. Его отец, капитан румынской армии, вместе с войсками отправлялся с семьёй в Румынию. На уход из Бессарабии румынским войскам было отпущено четыре дня. Следом за ними уехал Толя Эггерт с родителями, взяли они с собой и старого Гарагули с женой. А фабрику его тут же национализировали. Махала была поражена тем, что в большом доме Гарагули разместилась новая администрация кондитерской фабрики с большим штатом, хотя ещё недавно она управлялась семьёй хозяина, и трёх человек вполне хватало для успешного ведения дел. Эта фабрика ещё работала после войны, но ассортимент и качество продукции были несопоставимы с прежними.
Помимо деловых людей и предпринимателей город в спешном порядке покидали гимназические учителя, профессура, адвокаты, врачи, духовенство, чиновный люд, интеллигенция (писатели, журналисты, актёры), в основном обитатели верхней части города. За кордон кроме румын уходили состоятельные евреи и русские, которые уже однажды бежали от советской власти в эти края. В свою очередь, из Румынии в советскую Молдавию переселилось множество евреев из страха перед набирающим силу нацизмом. В основном это были люди малоимущие.
Спояловы не покинули Кишинёв, хотя поместье родителей тёти Зины – Сергеевка было национализировано, а религия объявлена опиумом для народа. Но дядя Ваня был настроен принять советскую власть, полагая, что его опыт дипломированного инженера ей пригодится. Однако его направили в пригородное огородное хозяйство разбрасывать навоз. Такого унижения он не ожидал. Сыновей его исключили из лицея. Семья в одночасье лишилась своего статуса. Правда, из дома выгнать и выслать их не успели.
