– На самом-то деле я не болен, – говорил он.
И через несколько дней они вместе стояли у стойки регистрации в аэропорту. Если дежурными оказывались дамы за тридцать, они его иногда узнавали. Тогда на их лицах, как по волшебству, появлялась самая очаровательная улыбка – некоторые даже краснели – и его обслуживали по высшему разряду. «Вашу новую книгу я прочитала за одну ночь. Счастливого пути, господин М.!» Более молодые обслуживали его просто как старика, каким он и был. Вручая ему посадочный талон, они почти кричали и обводили кружочком номер гейта и время посадки, словно предполагали, что он должен быть туговат на ухо. Иногда они обходились без крика и обращались прямо к ней. Самые наглые девчонки переводили взгляд с нее на него и обратно – они даже не трудились завуалировать свое любопытство. Это его дочь или он крутит с ней шуры-муры, будучи лет на сорок старше?
Он не очень любил летать. В зоне дьюти-фри всегда быстро выпивал несколько порций пива, стоя.
– Смотри, там, – говорил он, указывая на компанию, в которой мужчины были одеты в длинные хламиды, а женщины полностью покрыты чадрой. – Остается только надеяться, что они не сядут в наш самолет. Но может быть, они взорвут себя прямо здесь. Сколько пива я уже выпил? Три или четыре?
В самолете ему нужно было сидеть только у прохода. В бешеном темпе пролистав журнал «В полете» от конца к началу, он глубоко вздыхал и смотрел на часы. Брать книгу было бессмысленно. По его словам, он не мог читать в самолетах.
– А я думал, бегемотов можно возить только в багажном отделении, – громче, чем следовало, говорил он, когда действительно полноватая стюардесса как раз возле его кресла показывала, как пользоваться кислородной маской и спасательным жилетом, причем касалась локтем его волос.
– Которая это? – спрашивал он, сперва открывая банку пива «Хейнекен» и только потом снимая целлофан с трехслойного сэндвича, намазанного плавленым сыром. – Я не могу это есть, – говорил он, понюхав сэндвич.
Он нажимал кнопку над своим креслом.
– Мы попали в турбулентность, – говорил он, когда толстая стюардесса, широко шагая по проходу, подходила к нему.
Уже вскоре после приземления – в Милане, во Франкфурте, в Осло – ему обычно делалось лучше. Он заметно расслаблялся, когда видел в зале прибытия табличку со своей фамилией, поднятую над головой сотрудником рекламного отдела его зарубежного издателя. С этой минуты он с воодушевлением играл свою роль – голландского писателя, составившего себе некоторое имя за рубежом. В такси он расспрашивал об известных вещах. Сколько жителей в этом городе? Верно ли, что этот оперный театр, камешек по камешку, отстроили заново после войны? Есть ли и здесь проблемы с иммигрантами? Затем следовала обычная программа. Интервью в вестибюле гостиницы, где он остановился, а вечером – ужин в ресторане с сотрудниками издательства и несколькими местными знаменитостями. Во время таких ужинов он отвечал на вопросы принимающей стороны. Десять лет назад иностранцы мало что могли спросить о Нидерландах. Порой они застревали в привычных стереотипах. Употребление наркотиков, эвтаназия, однополые браки. На смену этому пришли политически окрашенные убийства, а теперь все спрашивали только об одном – о росте правого экстремизма.
Он разреза`л телячий шницель или норвежского морского карася, делал глоточек вина и дружелюбно улыбался.
– Прежде всего я должен вас поправить, – говорил он. – В Нидерландах речь не идет о правом экстремизме чистой воды. И это делает его таким сложным, что от него нельзя просто отмахнуться. Экстремисты в Нидерландах решительно выступают, например, за права сексуальных меньшинств. Кроме того, в отличие от подобных партий в большинстве европейских стран, они не антисемиты. Даже напротив, правые экстремисты в нашей стране горячо поддерживают государство Израиль. А с точки зрения подхода к социальному равноправию и заботе о престарелых эту партию можно было бы назвать почти социалистической.
– Но разве Нидерланды не были в течение десятилетий наиболее толерантной страной в мире? Так что же вдруг случилось с этой толерантностью? – хотели знать хозяева.
Он откладывал нож и вилку и кончиком салфетки смахивал с уголка рта воображаемый кусочек телячьего шницеля или норвежского морского карася.
