Уважаемый господин М. полностью

– Вероятно, сначала мы должны переопределить понятие «толерантность», – говорил он. – Потому что, собственно говоря, что это значит – быть толерантным? Терпеть других людей? Людей с другим цветом кожи, с иными верованиями, людей с пирсингом и татуировкой – как и женщин в хиджабах, и людей с другой сексуальной ориентацией. Но здесь совершенно нечего терпеть. Употребляя слово «толерантность», вы ставите себя выше того, кого терпите. Толерантность может основываться только на глубоко укоренившемся чувстве превосходства. У нас, голландцев, этого веками было в избытке. Мы ощущали, что мы лучше всего остального мира. Но теперь этот остальной мир внезапно стучится в наши двери, завладевает нашими домами и целыми кварталами. Толерантности вдруг становится недостаточно. Пришлые высмеивают нас, с нашей толерантностью, и видят в ней в первую очередь признак слабости. Но в конце концов, разумеется, это так и есть.

Потом наступала пора десерта. Сотрудники издательства заказывали кофе с ликерчиком, но он говорил, что устал и хочет вернуться в гостиницу.

Во время его интервью Ана бродила по дорогим торговым улицам. Один раз покупала сумку, другой раз – шарф. Днем обычно был фуршет в посольстве Нидерландов.

– Раньше было легко представлять Нидерланды за рубежом, – вздыхал посол. – А ныне нам приходится постоянно держать оборону. Бывает трудно объяснить, что правые экстремисты в Нидерландах не такие, как в других странах. Взять хотя бы их позицию в отношении гомосексуалистов и Израиля.

Если заграничными поездками вдвоем они еще могли иногда наслаждаться, то фестивали и книжные ярмарки, куда посылали целую делегацию голландских писателей, были хуже всего. Когда они путешествовали вдвоем, они забирались на гостиничную кровать, заказывали в номер бутылку вина и, прижавшись друг к другу, смотрели повтор старого ковбойского сериала, дублированного на местный язык. Тогда они были почти счастливы, – во всяком случае, она ощущала это так.

– Жена посла сделала пластическую операцию, – говорил М. – Ты заметила?

– Нет, – отвечала она и еще крепче прижималась к нему. – А как ты понял?

– По ее глазам. Чересчур водянистые. Точно устрицы. Так бывает, если слишком туго натянута кожа вокруг.

Но когда в заграничном городе высаживалась целая дивизия голландских писателей, такие моменты выпадали редко. Голландцы ни в чем не знали меры. По вечерам всегда было соревнование, кто дольше не ляжет спать. До поздней ночи они сидели в баре гостиницы. Некоторым писателям лучше было бы совсем не пить – белки их глаз приобретали цвет старой газетной бумаги, – но они все пили и пили «последнюю на ночь». На следующее утро за завтраком они хорохорились, рассказывая, как поздно улеглись в постель. Они заговорщицки перемигивались с собратьями по перу, которые тоже засиделись до рассвета. Этим подмигиванием они исключали из своей компании других – нерешительных размазней, которые заботились о здоровье или просто предпочитали ложиться пораньше.

– Нет, – говорит она издателю М. – Не думаю, что поеду с ним в Антверпен. Наверное, останусь с дочерью.

– Но…

Кто-то похлопывает издателя по плечу. Это писательница, которая уже набросила пальто, – все было очень мило, но ей пора; они троекратно, но наспех целуют друг друга в щеки. Ана знает, что хотел возразить издатель. Загородный дом. Дом под Х. всего в двадцати пяти километрах от Антверпена, полчасика езды, не более. Раньше они так и делали. Один раз, после фестиваля, на котором М. пришлось читать вслух, издатель с женой даже остались у них ночевать. Распрощавшись с писательницей, он быстро обводит взглядом изрядно опустевшую Французскую комнату и снова смотрит на нее.

Возможно, он забыл, о чем они говорили. У нее было время обдумать, что она скажет, если он и дальше будет настаивать. Это слишком близко. Он поймет, она точно знает.

Но он больше не настаивает. Он кладет руку чуть выше ее запястья и слегка щиплет пальцами.

– Я понимаю, – говорит он.

Бывают такие фильмы, которые становятся только лучше, если заранее знать, чем они закончатся. Две собаки и кошка убегают из нового временного дома и начинают путь к старому. На пути через всю Северную Америку они как-то ориентируются (по звездам? По Северному полюсу?), но как именно, остается неизвестным, это что-то такое, что умеют только животные, а люди уже давным-давно разучились. Во время схватки с медведем Катерина еще крепче прижалась к Ане; мисочка с попкорном уже опустела, к стакану с лимонадом Катерина не притронулась, а сама Ана охотно выпила бы еще бокал вина, но ей не хотелось вставать и идти на кухню, она боялась что-то нарушить.

Она решила не думать о празднике – о М. в одиночестве на этом празднике, как он сначала кружит по коридорам, а потом стоит на своем постоянном месте возле мужского туалета, – чтобы полностью погрузиться в фильм, но это удалось ей лишь отчасти. Когда кошка первой выглянула из-за кустов и помчалась по лужайке к хозяевам, Ана надорвала заранее приготовленную пачку бумажных платков и дала один Катерине.