– Так или иначе, а его не было. Сначала я думал, что это шутка, поэтому не сразу его окликнул. Я подумал: может, он стоит где-нибудь за деревом или спрятался в канаве, чтобы за мной подсматривать. У меня не было никакого желания выставлять себя на посмешище.
– А снег шел? – могла бы она спросить, но не спросила.
Будь там снегопад, то, что он не увидел учителя, звучало бы более правдоподобно. Но снег не шел, она знала почти наверняка. Хоть она и заснула на несколько часов, пока их не было, но во время короткой прогулки от двери до фонаря и обратно она шла не по свежему снегу – в этом она рискнула бы поклясться, если бы красивый темноволосый агент об этом спросил.
– Сначала я пошел к самой высокой точке. Но когда и оттуда нигде его не увидел, то немножко вернулся обратно, вдоль канала, откуда мы пришли. Тогда я начал его звать.
«А как же его следы? – хотела она спросить, но опять не спросила. – Ты же по его следам на снегу мог увидеть, в какую сторону он ушел?»
– Это было странно. Я вдруг засомневался, как мне его звать. «Господин Ландзаат» или просто «господин» прозвучало бы слишком официально. А называть его Яном я тоже не хотел, это было бы как будто он мой друг. Поэтому я сначала несколько раз крикнул «эй!» и «ау!». Потом один раз крикнул «Ландзаат!», и это мне больше понравилось. «Эй, Ландзаат! Не валяй дурака! Давай выходи!» Я прокричал это, наверное, раз десять подряд, и чем дольше я это кричал, тем лучше понимал, какая это, вообще-то, смехотворная фамилия, Ландзаат.
Лаура смотрела на его лицо, на котором читалось отвращение, как будто он говорил о чем-то грязном, во что случайно вляпался. И тогда он вскинул на нее глаза и повторил фамилию учителя еще раз.
–
И правда, чем больше повторяешь эту фамилию, тем смехотворнее она становится.
Но теперь ей слышалось в этой фамилии и нечто иное. «Ланд» – «земля», «заат» – «семя», только в старой орфографии. «Земное семя»? А ставя ударение на «ланд», Герман как бы намекал – может быть, неосознанно, а может быть, и нет, – что можно вообразить и какое-то другое «семя», помимо этого «
И не «морское семя», не «птичье семя».
«Семя» – в новой орфографии: «заад», с буквой «д» на конце.
Семя, которое она, Лаура, допустила в свое тело (она принимала таблетки; перерыв на надевание презерватива вызывал у нее досаду, да и вообще казался какой-то грязной возней); семя, которое она, может быть, много раз вытирала у себя между ногами футболкой, полотенцем или уголком простыни. Да, теперь он смотрел на нее так. Его отвращение распространялось теперь не только на историка. Это она в здравом уме и твердой памяти допустила, чтобы длиннозубый учитель опустил в нее свой член, а потом до краев залил внутри семенем.
– Черт побери! – выкрикнул он, а потом отвел от нее взгляд.
Сыщик с квадратным лицом наклонился вперед, чтобы взять еще вафлю, откусил большой кусок и, продолжая жевать, скользнул взглядом по стенам с книгами. Лаурины родители редко смотрели телевизор, по вечерам они лежали, каждый на своей стороне дивана, с бокалом вина и книгой. Сыщик смотрел на книжные шкафы, как ребенок в тиши музейного зала смотрит на абстрактную картину, картину четыре на шесть метров с одними только штрихами и линиями.
– Там есть новый свидетель, – сказал темноволосый. – Объявился свидетель, который утверждает, будто видел господина Ландзаата вместе с твоим другом в окрестностях Звина.
Лаура смотрела на него, она изо всех сил старалась смотреть на него вопросительно.
– Вы знаете Звин? – спросил сыщик.
Она лихорадочно думала. Ей было трудно прикидываться дурочкой. Ее родители купили дом в Терхофстеде, когда она была совсем маленькой. Во время летних каникул они ходили на пляж у Кадзанда или ездили в Кнокке, где на бульваре можно взять напрокат педальные машины. Осенью и зимой они подолгу гуляли – ее младший братишка в первые годы сидел в специальном рюкзаке на спине у отца – по крепостным стенам у Ретраншемента, вдоль канала в сторону Слейса и в сторону Звина, природной зоны, птичьего заповедника; при отливе там можно пройти через поросшие песколюбкой и чертополохом песчаные отмели, хотя надо остерегаться быстро надвигающегося прилива. Но целых два раза он застигал их врасплох. Отец передавал рюкзак с братишкой маме и сажал Лауру на плечи. По пояс в воде им удавалось добраться до дюн целыми и невредимыми.
– Да, Звин, – сказала она.
– Я, вообще-то, хочу спросить, знаешь ли ты, где находится Звин, – сказал сыщик. – По отношению к Слейсу. Или хотя бы к Терхофстеде.
Она молчала. Она не знала, что ей делать, каждый следующий ответ мог оказаться неверным. Ей вспомнился американский полицейский сериал, в котором подозреваемые соглашались на допрос только в присутствии адвокатов. «Я хочу позвонить своему адвокату», – говорил ветеринар, обвиненный в убийстве жены, – и тогда становилось понятно, что это действительно сделал он.
