Уважаемый господин М. полностью

– Вот мои родители и умерли, – сказал он.

На несколько секунд в купе стало совсем тихо – только стук вагонных колес по рельсам. Герман вытер губы и отдал бутылку Михаэлу.

– Простите, я не хотел вас пугать, – сказал он, переводя взгляд с одного на другого. – Мои родители еще живы. К сожалению. Только я их стер, так нужно.

Он громко рассмеялся; Давид был единственным, кто смеялся вместе с ним, но у него, как заметила Лаура, получилось не очень убедительно.

– Хочешь… ты хочешь об этом поговорить? – спросила Стелла.

Стеллин отец был психологом, но дело не только в этом: полгода назад ее отец тоже променял ее мать на пациентку, которую лечил, – на двадцать лет моложе его.

– Если я начну о своих родителях, то могу наводить на вас тоску до самого Влиссингена, – сказал Герман. – С одной стороны. С другой стороны, они этого не заслуживают. Это прежде всего жалкие типы, которым нельзя было делать детей.

Снова наступила тишина.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Герман. – По натуре я не депрессивный. Я рад, что я здесь. Правда. А здесь, с вами, я даже счастлив.

Он несколько раз покрутил головой, а потом закрыл глаза.

– Почти, – добавил он.

– По-моему, ты просто ужасно сердит на своих родителей, – сказала Стелла.

Герман снова открыл глаза и посмотрел на нее:

– Не сердит. Разочарован.

На пароме от Влиссингена до Брескенса они заказали крокеты. Давид, Рон, Михаэл и Герман взяли по банке пива, Лодевейк – кофе, Стелла – газированную минералку, а Лаура – чай.

Они перевесились через борт на юте, Давид и Герман кормили остатками крокетов пикирующих чаек, Лаура, прищурившись, смотрела на пенящуюся в глубине воду, а потом на расплывающуюся вдали береговую линию и думала о собственных родителях, к которым невозможно было придраться. Даже наоборот, все ее друзья и подруги сходились во мнении, что это лучшие родители на свете.

– Мне бы хотелось, чтобы мой папа был как твой, – сказала ей однажды Стелла.

– Как это? – спросила тогда Лаура.

– Не знаю, – ответила Стелла. – Твой смотрит так… так просто. Да, точно! Твой папа смотрит на меня так, как смотрят на взрослых. И говорит он со мной так же. А у моего папы, когда он смотрит на меня, всегда такой жалостливый взгляд, и говорит он всегда с такой ноткой в голосе… «Может быть, Стелла, ты поймешь это когда-нибудь позднее», – сказал он недавно, не помню, по какому поводу, – какие-то глупости, в котором часу я должна быть дома. «Папа, я тебе не пациент!» – закричала я. Но он даже не рассердился. Так и стоял со своей жалостливой улыбкой на лице.

Мальчики были особенно очарованы Лауриной мамой. Она переводила английскую и американскую литературу, а последние несколько лет писала и стихи, которые время от времени печатали в литературном журнале. Этой осенью должен был выйти ее первый сборник. Но если Лаура приводила домой друзей, мама всегда прерывала работу, чтобы приготовить им самые вкусные бутерброды. Булочки с маком или кунжутом, начиненные солониной, ветчиной, рубленым бифштексом, селедкой или скумбрией.

– Какие у тебя симпатичные друзья, – говорила она дочери, когда все расходились по домам.

– Ну и?.. – продолжала мама тихо. – Кто-нибудь из этих мальчиков нравится тебе больше, чем остальные?

– Нет, – отвечала Лаура.

– А Давид – ведь его зовут Давид? Он очень красивый мальчик.

Тогда Лаура говорила, что уходит к себе в комнату, потому что надо еще делать уроки.

Лаурин отец начинал как журналист в крупной газете, а последние полтора года вел популярное политическое обозрение на телевидении. Но главным достоинством ее отца, как и сказала ей Стелла, было то, что он остался совершенно нормальным. У него были все основания задрать нос. На улице, когда он проходил мимо, люди подталкивали друг друга, иногда у него просили автографы, которые он всегда безропотно давал. К нему подходили даже во время отпуска, на отдаленных пляжах: «Мы больше не будем вам мешать, но мы увидели вас издали, и жена сказала: „Это он или не он?“ Но это в самом деле вы, так что я выиграл. Смотрите, вон она сидит на террасе, вы не могли бы ей помахать? А это ваши дети?» Но у Лауриного отца никогда не портилось настроение от таких непрошеных встреч, он махал женщине на террасе, он позировал для снимков, присев на корточки между своими детьми, он раздавал автографы на бирдекелях, бумажных салфетках и сервировочных ковриках, иногда толстым фломастером на чьей-то футболке, а один раз, где-то на южноиспанском курорте, даже на внутренней стороне бедра соотечественника: этот голландец, весь покрытый татуировками и одетый в одни только купальные трусы, подвернул еще мокрую штанину до самого паха. «Здесь, пожалуйста, – сказал он. – А потом я это вытатуирую». Лаурин отец, смеясь, исполнил его просьбу.