Пока Давид расписывал характер матери того парня, несколько раз повторив слова «слегка истеричная» и «всегда жалуется», Лаура задумалась. Она совсем не против такой затеи, пришлось ей признать. Может, этот парень просто высокомерный зануда, как она подумала после вечеринки у Давида, но, с другой стороны, что-то было в этом тощем теле и этих резиновых сапогах, которыми она была заинтригована последние месяцы. А теперь вдруг выяснилось кое-что еще. «Он единственный ребенок», – сказал Давид. Эта новость лучше, чем весь рассказ о молчащих родителях, показывала манеры и поведение тощего парня под другим углом. Есть определенные эпитеты, неотделимые от понятия «единственный ребенок», они всегда произносятся на одном дыхании, и важнейшие из них – «избалованный» и «эгоцентричный». А за ними сразу выскакивают «жалкий» и «одинокий». Если разобраться, то положительных эпитетов для единственного ребенка и нет вовсе. В самом слове «единственный» уже звучат одиночество и жалость – как будто, кроме этого одного-единственного ребенка, ничего другого нет и никогда не будет. «Ну, значит, ты Лаура». Она мысленно прокрутила эту фразу. И теперь она прозвучала по-другому. Она опять увидела, как он протягивает ей расплывшийся кусочек сыра, а потом целиком отправляет его в рот, прямо с корочкой. Единственные дети асоциальны, слышала она всегда, они получают все, что их душе угодно, они никогда не помогают убирать со стола, а когда моешь посуду, приходится махать полотенцем или буквально совать его им в руки, иначе они будут просто стоять и смотреть, как другие ставят на стол мокрые тарелки и кастрюли. Она подумала о тощем, эгоцентричном, избалованном, жалком, одиноком ребенке в зеленых резиновых сапогах рядом с его молчащими родителями; о его отце, который мыслями не с сыном, а с подругой; о его матери, открывающей новую бутылку, потому что будущего больше нет. Именно тогда Лаура и приняла решение, она будет это точно помнить долгое время спустя, хотя еще хорошенько помурыжит Давида, чтобы он не понял ее превратно.
– Ну и как ты считаешь? – спросил Давид. – Это же дом твоих родителей. Вот я и подумал: спрошу сначала тебя. С ним я это пока вообще не обсуждал, так что ты легко можешь сказать «нет». Но я думаю, он обеими руками ухватится за такую возможность.
– Не знаю… – сказала Лаура. – Я хочу сказать, мы такая тесная компания. Может, сначала стоит посоветоваться с остальными? Остальные же с ним не знакомы.
Она была рада, что Давид не видит ее лица.
Три дня спустя, в субботу утром, они собрались на Центральном вокзале. Им предстояло проехать первую часть пути, до Влиссингена, на поезде, потом на пароме до Брескенса, а в конце пересесть на автобус, который ходил только раз в два часа, но зато останавливался в Терхофстеде.
Как и ожидалось, тощий парень пришел в зеленых резиновых сапогах. Давид познакомил его с остальными, и он подал руку всем, начиная со Стеллы.
– Привет, я Стелла, – сказала она.
По ее приподнятому тону, как и по поведению других, было заметно, что Давид каждого отдельно проинформировал о том, что творится у парня дома.
– Герман, – сказал он.
Дойдя до Лауры, он улыбнулся.
– Привет, – сказал он. – Мы уже встречались как-то раз, да?
Она подумала, что он притворяется, будто ему трудно ее вспомнить. Он крепко взял ее за руку правой рукой, а потом и левой. Левую он положил на ее руку и слегка ущипнул.
– Я хочу тебе сказать, как я рад, что мне можно с вами, – сказал он. – Я имею в виду, что знаком только с Давидом. Спасибо тебе, Лаура.
Она посмотрела ему в глаза, которые оказались скорее серыми, чем голубыми, но за этим серым что-то поблескивало, что-то гораздо светлее, как зимнее солнце, которое едва виднеется за слоем серых облаков, – было не так-то просто смотреть на него долго.
– Все о’кей, – ответила она, делая первый выдох с тех пор, как он коснулся ее руки. «Он не ужасный мудак, – подумала она. – Ужасный мудак такого не скажет».
Они нашли свободное купе, где, немножко примерившись и подвинув друг друга, уместились всемером. Багажа они с собой взяли немного, во всяком случае никаких чемоданов, чемоданы – это для стариков. Михаэл единственный не отправил свой рюкзак на багажную полку, он расстегнул молнию и вытащил квадратную бутылку можжевеловки.
– Кому по глоточку на дорожку? – спросил он.
Бутылку пустили по кругу. Сначала к ней приложился Давид, потом Рон и Михаэл. Лодевейк, Лаура и Стелла отрицательно покрутили головами.
– Всего десять часов! – сказал Лодевейк. – Я тебя умоляю!
Последним получил бутылку тощий парень – Герман. Он сделал глоток, и Михаэл уже протянул руку, чтобы забрать бутылку, как вдруг Герман, не отнимая ее от губ, запрокинул голову. Они смотрели затаив дыхание: в жидкости появились пузырьки, которые устремились кверху, как в аквариуме, его кадык несколько раз поднялся и опустился, а потом поезд с грохотом и толчками перешел на другой путь, горлышко бутылки оторвалось от губ Германа, и можжевеловка потекла по его подбородку и шее. Он поставил бутылку на колено и снова закрутил колпачок.
