А ведь между тем Лауре было семнадцать, как совершенно правильно заметил ее отец. Взрослые мужчины на улице оборачивались на нее и присвистывали ей вслед. Это могло быть. Это было возможно. Ян Ландзаат, учитель истории в лицее имени Спинозы, сидел и в открытую флиртовал с ней. И ей почти ничего не пришлось для этого делать. Это было совсем не то, что с какой-нибудь актрисой, которая укладывается в постель с режиссером, чтобы закрепить за собой роль. Немножко похоже, но лишь отдаленно, в сущности же это совсем другое, уговаривала она себя. Ян Ландзаат не был непривлекательным мужчиной, он и сам, наверное, так считал. Ходили кое-какие слухи. Он был здесь новичком, работал в лицее имени Спинозы только с этого года, а раньше преподавал в лицее имени Монтессори. Ученики обоих лицеев активно общались между собой: дружили, влюблялись, приходили друг к другу на школьные праздники. Слухи распространялись быстро, как обычно бывает со слухами; они разрастались как снежный ком. В Монтессори было около шестисот учащихся, в Спинозе – больше восьмисот. На вершине горы снежный ком был еще мал и в точности соответствовал двум рукам, которые его слепили, а потом отпустили катиться вниз; на середине склона он собрал столько снега, что никто и ничто не смогло бы замедлить его ход. Началось с рассказа о том, что Яна Ландзаата отстранили от работы в лицее имени Монтессори, потому что у него что-то было с девочкой из выпускного класса, а потом пошли слухи, что они собираются пожениться: учитель истории, наверное, был готов бросить жену и двоих маленьких детей. И всего лишь шаг отделял жену Яна Ландзаата, которая пришла домой раньше, чем ожидалось, и застала мужа с девушкой на диване, от жены Яна Ландзаата, которая, вся в слезах, ворвалась в класс, чтобы устроить изменнику очную ставку, – в Лаурином воображении дома на диване он спустил брюки до щиколоток, а девушка первой увидела, что жена учителя стоит в дверном проеме, тогда как сам он ничего не замечал. Девушке пришлось тронуть его за плечо, чтобы предупредить, но он еще целых полминуты продолжал водить языком по ее шее. В сцене, разыгравшейся в классе, у жены в руке была скалка, как в комиксе или в фильме категории «Б», и господину Ландзаату пришлось вылезать в открытое окно, чтобы не оказаться избитым этой скалкой. Предварительной кульминацией слухов стали рассказы о нескольких девушках, подавших на историка в суд за то, что он распускал руки. Об этом заговорили примерно через месяц после того, как господин Ландзаат появился в лицее имени Спинозы. Потом кто-то – никто уже точно не помнил, кто именно, – сказал, что было бы крайне странно, если бы в Спинозу просто так назначили учителя, который в другой школе запятнал себя серьезными проступками. И точно так же как сначала слухи становились чем дальше, тем страшнее, теперь они принялись развиваться в обратном направлении. Раз самое страшное немыслимо, значит и менее страшное тоже было основано на неправде.
Снежный ком не растаял и не разбился где-нибудь о дерево, нет, но отныне он становился все меньше и меньше: как в фильме, который кадр за кадром перематывается обратно, он катился в гору, где наконец снова очутился в тех же руках, что слепили шарик в самом начале.
Пострадала ли из-за всего этого репутация историка? Да нет. По крайней мере, среди учеников. Правда или неправда, а Ян Ландзаат действительно был мужчиной с привлекательностью выше средней, во всяком случае не старпер; никто точно не знал, сколько ему лет, но вряд ли намного больше тридцати. Лаура однажды видела его с женой: в пятницу та приехала на машине его встречать. Лаура запомнила, как ему пришлось наклониться, чтобы поцеловать жену в губы. Потом жена открыла заднюю дверь, и из машины вышли двое маленьких детей, две девочки, которых он по очереди подбросил в воздух и потискал. Симпатичный молодой учитель с такой же симпатичной и молодой семьей. И было совершенно естественно, что такой учитель чувствует себя ближе к ученикам, чем к серым мышам в их неприметных брюках и пиджаках. Старшеклассникам разрешалось называть его по имени, как и Харма Колхаса, учителя обществоведения, с которым Ян дружил. Харм Колхас тоже вел себя скорее как взрослый, оставшийся вечно молодым, но с ним дело обстояло иначе. Насчет этого учителя тоже ходили слухи, хотя и другого характера, чем о Яне Ландзаате. Так, у Харма Колхаса, похоже, не было ни жены, ни подруги, да он их и не искал. Он остерегался открыто выделять в своем классе любимчиков среди мальчишек, но «такое чуешь за десять километров», как однажды сказал Давид. Не то чтобы учителя обществоведения можно было шантажировать из-за его предпочтений – не те времена, но все-таки это было его слабое место, на которое в случае необходимости можно давить или за которое тянуть, пока оно где-нибудь не проломится или не разорвется.
