– Посмотрела бы ты на себя, – сказала Лаура. – И послушала бы. «Ах, как это вкусно!» Я же знаю, что ты на всех баночках и бутылочках проверяешь, какие там есть добавки. И все знают. Никто не поверил, это я видела. Может, только Герман. Может, ты пыталась Герману лапшу на уши вешать, а мы не дали себя провести?
– Я старалась быть любезной.
Стелла принялась за первую тарелку – как она делала это всегда, Лаура знала: сначала Стелла вычищает присохшие остатки пищи губкой для сковородок, потом проходится еще раз щеткой, а в конце смывает пену под струей холодной воды, которая все время льется в раковину рядом с тазиком; бокалы, прежде чем поставить их в сушилку, она разглядывает против света.
– Он делает не так много, это правда. Он ленивый, но он же не привык, сама видишь. Если его просто попросить, чтобы помог, он, конечно, все сделает. И эта сегодняшняя готовка была полностью по его инициативе. Тут не станешь ныть из-за копченой колбасы.
Лаура сняла с сушилки первую тарелку. Она поднесла ее к самым глазам в поисках остатков эндивия, которые Стелла могла упустить из виду, – но там ничего не было.
– Не ныть или делать вид, будто тебе подали блюдо на три звезды, – большая разница, так я думаю. А как ты при этом смотрела… Нет, в самом деле жаль, что ты не могла себя видеть.
Стелла медленно описывала щеткой круги по очередной тарелке, но тут перестала. Она слегка обернулась и посмотрела на Лауру:
– Лаура, можно тебя спросить?
Это была та точка, когда ты незаметно переходишь определенную границу, Лаура поняла это слишком поздно. Вдруг оказываешься на другой стороне и не можешь вернуться. Позднее Лаура часто будет вспоминать это – момент, когда она, еще не зная точно, что это произошло, оказалась там, где не хотела бы быть.
Она обругала себя, почувствовав, как вспыхнуло лицо. Все случилось слишком быстро. Она знала, каким будет следующий вопрос, и знала, что не сумеет солгать, пока Стелла будет смотреть прямо на нее.
– Лаура, тебе
Лаура что было сил вцепилась через полотенце в край тарелки, которую все еще вытирала, – но ничего не отломалось, и тогда она просто выпустила тарелку из рук.
– Блин! – сказала она.
Тарелка не разлетелась, как она надеялась, десятками осколков по выложенному плиткой полу. Она аккуратно разбилась на три примерно равные части, которые остались лежать у ее ног.
– Как по мне, слишком тощий, – сказала она, нагибаясь, чтобы поднять их. – И потом, эти резиновые сапоги. Не знаю, но надеюсь, что, так или иначе, не придется присутствовать, когда он будет их снимать.
Она выпрямилась и теперь сама посмотрела прямо на Стеллу.
– Это просто неподходящий мальчик для девочек, – сказала она. – Я хочу сказать, он не будет первым, кто придет в голову, когда подумаешь о мальчиках.
Она не покраснела, говоря это, – потому что это была правда.
– Он не в моем вкусе, – добавила она. – Может быть, в твоем. Можешь его забирать. Желаю удачи.
И тут ей все-таки пришлось отвернуться от Стеллы. Она совсем отвернулась, а потом постаралась как можно дольше запихивать осколки тарелки в переполненное мусорное ведро.
На следующий день, когда они с сумками и рюкзаками пришли на автобусную остановку, начался дождь. Сначала только моросило, но через несколько минут дождевая завеса разом накрыла луга со стороны Ретраншемента. На остановке не было никакой клетушки, чтобы укрыться, и они попытались спрятаться под деревьями на безлюдной деревенской площади. Лаура закрыла глаза и слушала шум дождя в листве. Накануне вечером она рано поднялась наверх; бо`льшую часть ночи она не сомкнула глаз. Снизу, из комнаты, было слышно, как Михаэл играет на саксофоне, а Рон – на гитаре, время от времени это прерывалось смехом, а еще один раз кого-то долго рвало в ведро в коридоре между кухней и гостиной – Лодевейка, как она поняла позже. Утром за завтраком Лодевейк был молчаливее, чем обычно, глаза у него были на мокром месте, а потом, не доев яичницу, приготовленную Давидом, он со стоном встал из-за стола – чтобы подышать воздухом, как он объяснил почти шепотом.
– Пойти с тобой? – спросила Стелла.
Лодевейк закрыл глаза и покачал головой – это было едва заметно для глаза и опять сопровождалось стоном, как будто каждое движение причиняло ему боль.
– Отстань, – прошептал он.
На чердаке было три комнатки, примыкающие друг к другу и разделенные только тонкими деревянными стенками. Двери оставались открытыми, чтобы можно было болтать далеко за полночь, и слышно было все сразу: храп, вздохи, ветры. В самой большой комнате, на двух кроватях и двух расстеленных на полу матрасах, спали Давид, Михаэл, Рон и Герман, а вторую заняли девочки. У Лодевейка была самая маленькая комнатка, где помещалась только односпальная кровать. Иногда он громко жаловался, что другие слишком шумят.
– Здесь есть еще и люди, которым, наверное, хочется спать! – кричал он, но свою дверь не закрывал.
