Когда она, со стучащим сердцем, приблизилась, он сунул ей под нос кофейную чашечку; Лаура старалась смотреть на него прямо, не опуская глаз и не отводя взгляда, – и не расплакаться.
– Да? – сказала она.
– Помнишь чашку, которую я разбил, когда вытирал посуду? Чашку, которая осталась еще от твоей бабушки?
– Да, – сказала она еще раз, потому что понятия не имела, о чем он говорит.
– Я ее склеил. Как новенькая, а?
Теперь Лаура смотрела на своих друзей, укрывшихся под деревом. На Стеллу. Могла Стелла знать про чашку? А мог Герман ей об этом не сказать?
– Какой сегодня день? – крикнул Герман от остановки. – Суббота же?
Все повернулись к нему. Все, кроме Лауры, потому что последние пять минут она и так не сводила с Германа глаз.
– По субботам этот автобус ходит только раз в три часа! – крикнул Герман. – А мы уже полчаса стоим тут как придурки.
Тогда-то это и случилось. Со стороны Ретраншемента подъехала машина. Зеленая машина, Лаура понятия не имела, какой марки, да и какая разница, потому что Герман поднял руку. И жестом тормознул тачку.
Позднее она будет все это вспоминать, как в замедленном фильме, кадр за кадром, не имея возможности отмотать назад.
Зеленая машина тормозит. Стекло в дверце ползет книзу. Со стороны пассажира. В машине сидят двое мужчин. Герман наклоняется к окошку. Герман поднимает два пальца.
– Двоим можно! – кричит он.
Здесь кадр останавливается, потому что все смотрят друг на друга.
– Стелла! – зовет Герман. – Стелла, ну что же ты? Давай, мы едем!
Прошло меньше месяца, и на последнюю неделю сентября они уехали в Париж. Весь этот месяц Лаура изо всех сил старалась, чтобы никто ничего не заметил; ни Давид, Рон, Михаэл или Лодевейк, ни особенно Стелла. Она старалась кое-как оставаться Стеллиной «лучшей подругой», хотя иногда ей было очень тяжело выслушивать ее рассказы о Германе; какой он симпатичный, какой смешной, на какие фильмы и концерты они ходили вместе, как ее родители, которые тем временем уже разъехались, не одобрили эти отношения и как Герман не дал ее отцу, психологу, себя запугать. Например, один раз отцу пришлось согласиться, чтобы Герман пошел с ними в модный ресторан; отец каждые две недели водил туда Стеллу, чтобы она привыкала к его новой подруге (и бывшей пациентке), которая была на двадцать лет моложе его самого. В какой-то момент разговор перешел на выбор профессии – чем Стелла и Герман хотели бы заниматься в жизни. Стелла еще как следует не решила, но она точно знала, что хочет «не меньше четырех детей», и снова удостоилась одного из жалостливых взглядов отца.
– И знаешь, что сказал тогда Герман? – спросила Стелла Лауру.
Это было часов в одиннадцать вечера, Стелла позвонила подруге сразу после ужина.
– Ну?
Лаура сидела, подтянув ноги, на кровати, глаза у нее были закрыты; она покусывала ноготь большого пальца, но от ногтя осталось уже не так много.
– Он сказал: «По-моему, это очень четкие планы на будущее. Большие семьи – это я могу только приветствовать». А потом он заговорил о своих родителях, об унылой обстановке дома, о том, как невыносимо быть единственным ребенком у двоих ссорящихся или совсем не разговаривающих друг с другом взрослых. Он сказал: «При разводе, когда, например, отец ищет кого-нибудь помоложе, четверо детей могут поддержать друг друга». При этом он смотрел то на папу, то на Аннемари – это ее так зовут, Аннемари. Я чуть не подавилась. Но, по-моему, это очень хорошо с его стороны. Ты не находишь? Что он осмелился это сказать.
– Да, – сказала Лаура. – Ой!
Она прикусила обнажившуюся кожицу под ногтем.
– А потом Герман заговорил еще и о профессии психолога, – продолжала Стелла. – Что это вовсе не профессия. Психологами не становятся, это или есть, или этого нет, сказал он.
Лаура слушала вполуха, посасывая кровоточащий палец. Потом Стелла завела речь о Германе и о поцелуях. Лаура зажмурилась еще крепче, пока подруга рассказывала, что Герман немного неловок.
– И он такой тощий, – сказала она. – Все прощупывается. Но в то же время он такой милый. Знаешь, недавно мы долго возились у меня в комнате, зашли довольно далеко, мама была с подругой в театре и могла в любую минуту вернуться домой, мы то и дело замирали и прислушивались, не открывается ли дверь, а когда я в темноте погладила его по голове и по лицу, то вдруг почувствовала что-то мокрое у его глаз. Он просто лежал и тихонечко плакал. «Что с тобой?» – спросила я, и знаешь, что он сказал? Он сказал: «Ничего. Просто я подумал, как я счастлив». По-твоему, это не мило? Я сама чуть не заплакала. Иногда он хорохорится и отпускает свои грубые шуточки, но на самом деле он очень чувствительный.
